Читать книгу - "Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников"

услышали его лишь служки, патриарх Гермоген. — И смута великая сделалась на земле нашей. Кому же под силу отстоять её пред Господом…

И он вслед за игуменом вышел из зала, не желая и далее участвовать в том разбое и безбожии, какими почитал нападение на царя и насильный постриг его в монахи.

Глава первая

Мягко стелет, жестко спать

Конечно же, покинул Литву я далеко не сразу, и границу в районе той же Рудни миновал снова ближе к зиме. Оставалось только на Бога уповать, чтобы дороги не размыло так, что и конными успели добраться хотя бы до Смоленска. В большом городе и жить удобней, надеюсь, воеводой там всё ещё Шеин, который меня прочь не прогонит, да и новости узнать можно будет. Однако чем ближе была граница, толком не определённая, просто некая умозрительная линия, нанесённая на карту ещё при Грозном и Батории, тем хуже становилась погода. Казалось, от разверзшихся хлябей небесных обритое, наконец, после стольких дней ношения усов лицо, чесалось вдвое сильнее, нежели обычно. Отчего я пребывал в раздражении, то и дело срывался на дворян из невеликого своего отряда, но они понимали всё и незаслуженные упрёки сносили воистину стоически, лишь повторяли вслед за крещёным татарином Зенбулатовым «Кысмет» или «Иншалла», хотя уж им-то православным подобные словечки не к лицу.

Уехать сразу после разговора с Сапегой не удалось бы ни в каком случае, на это я и не рассчитывал. Подготовка заняла почти месяц, по истечении которого я покинул Вильно, как говорится, инкогнито. Официально великий князь литовский столицы не покидал, оставаясь на престоле, манифест же великий канцлер держал при себе. Юридическую силу он получит лишь будучи обнародован, пока же это только бумага с красивым текстом и украшенная картинками. Да, документ был богато проиллюстрирован, на первой странице располагался герб Литвы, последнюю же украшала мои парсуна в полный рост, помещённая между двумя рыцарями в броне литовских гусар, которые, как пояснил мне Сапега, символизировали Корыбута и Гедемина, моих предполагаемых предков по литовской крови. Конечно же, по городам и весям разошлют далеко не столь красивый экземпляр, он был изготовлен один и останется лежать в Вильно, конечно, если будущий великий князь не пожелает уничтожить саму память о моём недолгом правлении.

За месяц, прошедший после того памятного разговора с Сапегой, я успел переговорить не только с великим канцлером, но и со всеми, кто так или иначе участвовал в восстании. И надо ли говорить, что отпускать меня не желали. Радзивиллы были наиболее последовательными сторонниками моими, и самые тяжёлые разговоры у меня были с князем Янушем и князем Николаем Христофором, прозванным Сироткой. Самые тяжкие упрёки выслушал я от обоих. Они говорили со мной и вместе и после каждый порознь, приводили убойные доводы, с которыми я и не пытался спорить, лишь гнул своё, не поддаваясь на их уговоры. Говорили со мной и Ян Кароль Ходкевич, и старый Иван Острожский, который первым поднял здравицу в мою честь, как великого князя литовского, но даже менее родовитые и вельможные паны приезжали в Вильно по приглашению Сапеги. Я имел долгую беседы с таким же стариком, как Острожский, Янушем Кишкой, и даже с князем Курцевичем, подстаростой черкасским и белоцерковским, хотя на земле его сейчас шла жестокая война Вишневецких со Збаражскими против не желавших замиряться казаков и восставших крестьян. Меня упрекали в том, что оставляю Литву в тяжком положении, что Жигимонт тут же набросится на неё, словно коршун, а сейм забудет о своём решении, поддержав короля единосогласно. Говорили, что бывший курфюрст, а ныне король прусский скверный и ненадёжный союзник, и коли Жигимонт поманит его, пообещает признать королём и отдать земли, захваченные уже Иоганном, включая занозу, которой стал для новоявленного короля Пуцк, где старостой был не признававший его власти Ян Вейер, так Иоганн перебежит к нему и первым вторгнется в Литву. Говорили, что разор в украинных воеводствах ненадолго, и коли Вишневецкие покончат с ним, повесят Сагайдачного, посадят старшиной верных им людей, и тут же обернутся против Литвы, бросят на неё своих испытанных в боях солдат. Все разговоры в итоге сводились к тому, что без меня Литве свободной не быть, что всё замкнуто на мне, как на правителе, и оставлять страну в такой момент, я не просто не имею права.

Быть может, они и были правы по-своему, вот только Литва не была мне Родиной, и когда я узнал о том, что случилось в Москве, что все мои труды, пускай и так слабо оценённые царственным дядюшкой, в итоге насильно сменившим шапку Мономаха на монашеский клобук, пошли прахом, и не мог оставаться на чужой земле, когда родная занималась пожаром. Пускай от поляков и той же литвы я Родину сберёг. Жигимонту сейчас в сторону Москвы глядеть незачем, у него своих забот полон рот, да и литовские магнаты не осмелятся даже к Смоленску подступить, понимая, что недавний сюзерен только и ждёт от них подобной глупости. Уж на возвращение Литвы сейм королю всегда денег даст, ведь новый раздел земель литовских магнатов, как в Люблине, даёт шанс вернуть всё вложенное с хорошим приварком. Да и прусский король ни за что не пойдёт на соглашение с Жигимонтом, понимая, что независимость его королевства, несмотря на признание кесаря римского, который прислал на коронацию в Мальборк своего человека, ничего не стоит без надёжных союзников. Стань снова Польша с Литвой единым государством, и в Пруссии королю станет очень жарко, придётся выбирать с кем быть, либо с прежним сюзереном, либо со шведами.

Всё это не раз и не два проговаривал я вельможным панам и магнатам, приводил резоны, однако слушали меня вполуха, почитая себя куда более искушёнными политиками. Да и возраст мой играл против меня, ведь даже один из самых молодых заговорщиков Кшиштоф Радзивилл, младший брат князя Януша, был на десять лет старше меня, что уж говорить о таких патриархах, как Сапега, Острожский или Януш Кишка. И тогда я приводил убойный довод, спорить с которым не получалось ни у кого.

— Скверно то государство, — говорил я, не слово в слово, конечно, но в разных вариациях повторял одну и ту же мысль, — что держится на едином человеке. Я ведь всего лишь полководец, военачальник, но никак не правитель. Но вскоре в Вильно вернётся Ян Пётр Сапега, родич канцлера, который польскому королю служить не станет, и будет у Литвы новый