Читать книгу - "BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер"

лучше, – говорит Джулиан. – Сигареты, секс, кофе, музыка, что б ты ни делал. Даже если ты в тот день не делаешь ничего, оно тоже становится лучше.

– И почему так? – спрашивает Тревор.

– Не знаю, чувак.

– Еще как знаешь.

Джулиан скребет щетину и отвечает наобум:

– Помогает отбросить страх. Помогает быть в моменте.

– Именно! – Тревор щелкает пальцами, и Джулиан на мгновение тревожится, что после этого Тревор захочет с ним подружиться. – Твой традиционный улет выявляет искусственное ощущение равноприятия. В некоторых случаях – удовлетворения. В лучшем случае – просветления. Тебе кажется, что все будет в порядке. Но это все равно искусственно. Ты не знаешь, что все будет в порядке. Может, вообще никогда ничего в порядке не будет! Может, ты просто себя обманываешь.

Джулиан жмет плечами.

– Может.

– А если б ты мог знать это наверняка?

– Это как?

Тревор прекращает вертеть пузырек и держит его на весу.

– По одной капле в каждый глаз. Потом тебе надо будет вернуться на свое место. Попробуй дойти туда за тридцать секунд или меньше – просто на всякий случай. Когда торкнет, стоять тебе не захочется.

– А когда торкнет?

– Есть что-то похожее на заурядный наркотик для пёра на вечеринках, – говорит Тревор. – Но с Б все это происходит достаточно рано и выветривается вполне быстро, чтобы уступить место главному событию. Поэтому станешь щеки себе жевать. Случатся горячие и холодные приходы. Мурашки побегут. Начнешь свободно ассоциировать очертания, узоры, числа и образы. Будешь слышать всякое слоями и отыскивать затейливые детали в предметах там, где раньше мог их не замечать. Но именно поэтому так важно принимать это через глаза. Глаза – как скоростная трасса прямо тебе в мозг, а вот другие твои телесные отверстия… просто платные автодороги. – Тревор добавляет, что слышал еще про одну компанию ребяток – они попробовали убомбиться и заправиться кристаллической формой, но результаты оказались смешанными. «Смешанные» в значении «самокалечение и внутреннее кровоизлияние». – Б ширяешься не для того, чтобы плясать и ебстись как чемпион, – говорит Тревор. – Его принимаешь для мозга. Как тунца.

– Как что?

– Тунец, – поясняет Тревор. – Сам знаешь. Пища для мозга.

Джулиан ему сообщает, что не ест рыбу.

Тревор говорит:

– Начальная физическая побочка может настать и закончиться в первые же несколько мгновений перед тем, как все это отступит в мозг. Типа как океан сливается из бухты перед самым цунами.

– А потом что?

– А потом, – говорит Тревор, – само цунами.

Он сообщает Джулиану:

– Ты увидишь за пределами себя. Увидишь за пределами теперь. – Даже на слух не похоже, что он пытается красоваться. – Может, ты даже увидишь всё! – говорит он, а потом смеется, типа «ой, это все так трудно объяснить!»

Пробует еще вот так:

– Представь себе, что время – игла на диаграмме, постоянно движется с постоянной скоростью, выцарапывая историю на нескончаемом рулоне бумаги под ней. Чистая бумага впереди – будущее. Там, где игла уже побывала, – прошлое. А то, где игла в любую данную микросекунду, – это настоящее. Но люди говорят об этих трех вещах – прошлом, настоящем и будущем – так, будто это деление на три равные части, тогда как на самом деле вселенная явно расколота всего на две, а между ними – лишь тончайшая граница. По сравнению с относительными бесконечностями прошлого и будущего настоящее едва ли вообще существует. И оно постоянно движется. Вот именно поэтому теперь так часто проскальзывает незамеченным. Мы строим замки из песка, пока бежим по дорожке тренажера!

Ультрафиолетовая синева разбавляется светом побелей и поспокойней – самолет вплывает в зарю.

Тревор извлекает пипетку из пузырька.

– Б приостанавливает тренажер. Позволяет тебе перескочить вперед. От него теперь делается шире. – Тревор запрокидывает голову и подносит пипетку к глазам, выжимает разок над каждым, затем моргает.

Джулиан спрашивает:

– А что значит это Б?

Тревор улыбается, а глазные яблоки его сияют.

– Будущее. Тю.

Их вдвоем мягко покачивает – это самолет оглаживает воздушную яму. Тревор вставляет пипетку обратно в пузырек и протягивает его.

– Тридцать секунд, – говорит он. – Чтоб наверняка.

Тревор сдает назад сквозь шторки, оставляя Джулиана с пузырьком, где еще больше половины.

– Погоди – ты уверен? – спрашивает Джулиан.

– Там, где я брал, такого навалом. – Тревор подмигивает. – Только убедись, что сбросил его перед таможней. Viaje seguro[4].

Джулиан не был большим поклонником людей, эдак вот вправляющих иностранные словечки в разговор, – но Тревор, в конечном счете, оказался не так уж плох. Плюс бесплатная дрянь. Поэтому хрен с ним.

Оставшись один в бархатном тамбуре, Джулиан откидывает голову назад, упираясь в шкафчик в переборке, отталкивается телом, выгибает его дугой и закатывает глаза. Рука его нависает, и на конце пипетки сияет техниколорный сок.

Если иглу на диаграмме, как выразился Тревор, приостановить и расширить прямо там и тогда, у Джулиана всю жизнь заняло бы рассказывать вам и мне все подробности мгновенья сразу перед тем, как он впервые испытал Б: капля разбухала и смягчалась, прорывая предел его фокуса, блестящее преломление дюжины источников мягкого света, рикошетом отражающихся повсюду в ней. Отчего-то даже поверх гула турбин «А390» он слабо слышал тот плеск, с которым она плюхнулась ему на роговицу, словно капля в океан мира где-то позади него.

Затем череп его начинает мерзнуть – не просто голова, а сами кости под нею, – и он думает о том, как редко выпадает ощущать собственные кости. Обычно такое бывает лишь когда они сломаны. Затем Джулиан думает, что ему бы хотелось уметь остановиться и в самом деле оценить это ощущение, если б только он не действовал по столь строгому расписанию. Он закапывает себе в другой глаз. Между ушами его пробивает озноб – холодовая боль – и выносится сквозь основание позвоночника. Челюсти у него стискиваются, пломбы трутся друг о дружку. Кожа на предплечьях становится гусиной и разглаживается. Джулиан уже чувствует крохотную сверхновую в самом центре солнечного сплетения и воображает неумолчно жужжащую печатную плату, которую приводит в действие миллион белых грызунов в миллионе металлических колес для хомячков, они бегут и разворачиваются в идеальной согласованности.

Надо было секундомер включить, думает Джулиан. Он возится с наручными часами, но цифры пляшут перед ним на дисплее. Он впустую тратит время: с его первой ширки прошло уже по крайней мере десять секунд. Он отдергивает в сторону бархатную шторку и пускается в долгое путешествие обратно к месту 46D.

Я сделал хворо этой шторе? Шторам хворо бывает? Джулиана беспокоит эта мысль. Интересно, как будут выглядеть ее внутренности, если ее слишком резко отдернуть и они вывалятся – там окажется еще больше шторы?