Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

значит отдал; дальше она принадлежит воздуху, и вернуть её нельзя, как нельзя вернуть выдох.

Теперь я смотрел на облачко и знал, что это не так.

Я собрал его в нить — тонкую, толщиной в сантиметр, — и повёл в сторону. Нить пошла. На четвёртой секунде она начала вилять сама по себе, и я знал, что она начнёт, знал ещё до того, как это случилось, и знал, что держат её вниманием, и что стоит подумать о пальцах — она развалится.

Я знал про неё вещи, которых знать не мог.

И ещё я знал, как это больно, когда по пальцам бьют линейкой за сорванное движение. Бьют без злости, для памяти, и мальчику восемь лет, и до инициации ему ещё десять, и маны у него нет и быть не может — а водить по воздуху то, чего не видно, его заставляют каждое утро, потому что так учат в их роду с семи лет.

Чужая память о навыке. Только руки и боль, без единого слова и без лица.

Мне было незачем это знать, и никакой пользы в этом не было, и оно лежало у меня под рёбрами вместе со всем остальным.

Нить погасла. В глазах потемнело, коротко, будто накрыли ладонью, и отпустило.

К четвёртой попытке я знал главное: Направление маны почти не жрёт пропускную способность каналов. Оно работает вниманием, и платить за него надо сосредоточенностью, а не потоком. Для человека без резервуара это оказалось важнее, чем любая прибавка к удару.

Проверить это на чём-нибудь я решил тут же, и вот здесь тело меня опередило. Я поднял руку, чтобы собрать облачко заново, и вместо облачка из ладони вышел удар.

Короткий, слабый, кинетический — толчок в воздух силой с хороший пинок, и вышел он сам, без всякого моего намерения, потому что каналы дёрнулись сами, до всякого моего решения о том, что именно из них выпускать. Прямо в окно.

И Направление сработало до того, как я успел испугаться. Оно взяло рассеянный импульс поперёк — грубо, без всякой точности, — и увело его вбок, в простенок. По штукатурке пошла трещина сантиметров в двадцать, посыпалась крошка, а стекло осталось целым.

Я сидел на койке и смотрел на трещину. Две вещи сразу, и обе неприятные по-своему.

Первая: тело научилось делать чистую кинетику само. Не через касание, не вложением в предмет — просто выпускать наружу, слабо и коряво, и это был росток чего-то, чему у меня пока не было названия.

Вторая: оно сделало это без спроса. Оружие у меня в руках не срывалось никогда. Тут сорвалось собственное тело, и остановил его не я.

Если бы у окна кто-то стоял, я бы этого человека убил и узнал бы об этом после.

Дверь открылась без стука, и это могла быть только она.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?

Наталья Ивановна стояла на пороге собой, без старухи, и это было первое, что я отметил: на Пречистенке она держала облик до самой кухни, а сюда пришла как есть, через всю Академию.

— Разбил стену, — сказал я.

— Ты убил наследника рода Кровиных при трёхстах свидетелях. — Она закрыла дверь ногой. — В городе со вчерашнего вечера только об этом и говорят, а Кровины к утру подали официальный протест: требуют признать дуэль недействительной и выплатить за наследника.

— Он вызвал первым. При свидетелях.

— Формально, — сказала она, и слово вышло у неё то же, каким его произносил Кровин перед смертью. — Формально ты чист, и поэтому им откажут. Меня беспокоит не протест.

Она подошла к стене и потрогала трещину пальцем.

— Меня беспокоит, что Канцелярия молчит.

— Второй день.

— Второй день, и это плохой знак. — Она обернулась. — Когда Канцелярия молчит, это значит, что решение уже принято, а объявлять его пока невыгодно. Про тебя сейчас где-то пишут бумагу, и ты её не увидишь, пока по ней не начнут работать.

Я промолчал, потому что возразить было нечем.

— Теперь про вчерашнее. — Она села на табурет, единственный в комнате. — Тебя во дворе видели триста человек, и половина из них видела, как первокурсник сломал руку Мастеру второго ранга. Это уже не исправить. Дальше будет хуже: к тебе начнут ходить.

— Кто?

— Все. — Она загнула палец. — Роды, которым нужен человек с твоим потолком. Роды, которым нужно, чтобы твоего потолка не было. Канцелярия, потому что ты теперь их забота. И те, кто уронил на Кровина потолок весом с колокольню, — эти придут последними и не спросят.

Она помолчала.

— Поэтому теперь слушай про аномалии.

— Про что?

— Про то, зачем тебе жить дальше, — сказала Наталья Ивановна. — Ты растёшь через каналы, а каналы растут только под нагрузкой. Здесь я тебе такой нагрузки не дам: в Москве самая плотная мана — в зале инициации, и её тебе хватит на неделю. Расти по-настоящему ты можешь только там, где мана стоит стеной.

— В аномалии.

— В аномалии. — Она посмотрела на меня. — Туда не пускают студентов, туда не пускают Учеников, и туда вообще никого не пускают без допуска Канцелярии, которого тебе не дадут, потому что ты актив, а активы держат при себе. Провести тебя могу я. Одна.

— Что взамен?

— Ранг Подмастерья. — Она встала. — Три месяца. Возьмёшь Подмастерье за три месяца — я отвезу тебя в аномалию сама и объясняться буду сама. Не возьмёшь — сиди и жди, как все, год или два.

Я посчитал.

Четыре дня на Пробуждённого, потом Ученик. Если рост держится, три месяца — это с запасом, и она наверняка считала так же, и всё равно назвала три.

— Почему не месяц?

— Потому что за месяц ты порвёшь себе каналы и сдохнешь, — сказала она спокойно. — Я даю тебе срок не для того, чтобы ты его перекрыл. Я даю его, чтобы ты научился в него укладываться. Разница станет тебе понятна примерно к концу второго месяца.

Она пошла к двери и у двери остановилась.

— И запомни одну вещь, Жаров. Я вкладываю в тебя три месяца собственной жизни. Тем, кто тратит моё время впустую, я этого не прощаю.

Воронов ждал меня наутро у входа в подземный полигон, привалившись плечом к косяку.

— Живы, — сказал он вместо приветствия. — Наталья Ивановна вчера сообщила мне про уговор. Стало быть, моя часть тоже меняется.

— В какую сторону?

— Она будет готовить вас к аномалии. Я — к войне. — Он оттолкнулся от косяка. — Раздевайтесь до пояса и забудьте всё, что вам показывали в дуэльном зале. В дуэльном зале есть судья, купол и правило останавливаться