Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

Клуб был устроен умно.

Зал внизу, галерея наверху по кругу, лестница широкая, и всё вместе сделано так, чтобы сверху было видно всех, а снизу — только тех, кто рядом. Люстры были притушены до половины. Играли негромко, чтобы не мешать беседам, и в этом клубе разговаривали, а не танцевали, хотя пар пять на паркете было.

Стихией в зале не пользовался никто. Полночный объяснил это между делом: заведение под куполом, дед его ставил, и работает он просто — держит: любой, кто попробует бросить огонь в чужое лицо, обнаружит, что огонь остался при нём. За это купола и любят: пьяные аристократы жгут друг друга словами, а мебель цела.

Я взял бокал, из которого не собирался пить, встал у колонны и минут двадцать читал зал.

Читается он легко, если знать, куда смотреть. Не по гербам — по столам.

За длинным столом у окна сидели восемь человек и вели себя как хозяева места, при этом ни один из них ни разу не встал первым. Значит, старший за столом был, и была им женщина лет тридцати, не сказавшая за двадцать минут ни слова.

Два стола у стены держались особняком и друг с другом не смешивались, но оба одинаково поворачивались, когда мимо шли от лестницы. Оба ждали кого-то, кто спустится.

Молодёжь с третьего курса стояла у стойки и громко смеялась чужим шуткам. А человек шесть по всему залу не принадлежали ни к одной группе и переходили от стола к столу с той лёгкостью, какая бывает либо при больших деньгах, либо когда терять нечего.

Я нашёл то, что искал, на семнадцатой минуте.

К столу у окна подошёл человек в сером, наклонился к женщине, сказал ей несколько слов, и она кивнула, не поворачивая головы. Он выпрямился и пошёл дальше, и его дважды придержали за локоть, и оба раза он ответил коротко, не сбавляя шага.

Гость по залу так не пойдёт. Этот здесь работал, и не на заведение.

— Кто это?

Елена посмотрела туда, куда я смотрел.

— Управляющий делами Кровиных, — сказала она. — Фамилию забыла, а должность помню, потому что он ко всем подходит сам. Их род не ходит по клубам. Их род присылает того, кто потом всё расскажет.

— И к кому он сегодня подходил?

— К четверым. Считая тётку у окна.

Она назвала это до того, как я успел спросить, считала ли она.

Через полчаса меня нашли у той же колонны.

— Вы весь вечер стоите на одном месте, — сказала рыжая девушка в зелёном. — Я поспорила, что вы так и простоите до конца, и, кажется, выигрываю.

— С кем поспорили?

— Сама с собой. Это удобнее, всегда есть выигравший. — Она протянула руку ребром, по-мужски. — Евгения Огнева, первый курс. Огонь.

Пожатие у неё было крепкое, а ладонь горячая, как у всех огневиков.

Рыжая той тяжёлой, тёмной рыжины, которая в детстве обходится дорого. Веснушки на переносице, широкие плечи пловчихи, на левом запястье белая полоса старого ожога, уходящая под рукав. Ростом чуть ниже меня.

Зелёное платье было простое и явно не её выбор: узко в бёдрах, туго забрано в талии, и всё, что портной пытался спрямить, спорило с ним по всей длине. В зале, полном девушек, одетых дорого и правильно, она была единственной, на кого хотелось посмотреть дважды.

Смотрела она прямо, чего в этом зале за вечер не сделал никто, кроме Елены Орловой, — но Елена смотрела, чтобы понять, а эта, кажется, просто не считала нужным отводить глаза.

— Мы с вами вторую неделю сидим на одних лекциях, — сказала она, — но вы садитесь так, чтобы к вам не подсаживались.

— Я не нарочно.

— Нарочно. Но это ваше дело.

— Вам здесь скучно?

— Мне здесь интересно, — сказал я. — Просто интересно не то, ради чего сюда ходят.

— А. — Она посмотрела на зал, потом на меня, и я приготовился к вопросу, который задают все.

Вопроса не последовало.

— Тогда стойте дальше, — сказала она. — А я пойду есть. На втором ярусе кормят бесплатно, и это единственное, ради чего я сюда хожу.

И тут я сделал вещь, которую не планировал и которая не помогала мне ни в чём.

— Что там дают?

— Пирожки и что-то с рыбой. Рыба сомнительная. — Она уже отвернулась, но остановилась. — Идёте?

Второй ярус был почти пуст: два стола, длинная скамья и человек в фартуке, которому явно велели стоять до утра. Мы взяли по тарелке и сели у перил, откуда весь зал лежал как на ладони, — единственное, что я мог занести себе в оправдание.

Вниз я посмотрел один-единственный раз.

Ела она быстро и без всякого смущения, будто весь день провела на ногах и только сейчас села, и между делом рассказывала мне, кто в этом зале с кем не разговаривает и по какой причине. Половина причин была смешная. Про Кровиных она не сказала ни слова, потому что не знала о них ничего, кроме того, что они «те, которые с настойками».

— Вы ничего не спрашиваете, — сказал я.

— Про плиту? — Она пожала плечами. — Хотела. А потом вспомнила, какое у вас делается лицо, когда к вам лезут с этим на лекциях. Вежливое. С таким лицом обычно врут, а мне не хочется, чтобы вы мне врали.

Наблюдение было точное, и собрала она его за полторы недели, ни разу со мной не заговорив.

— А если бы всё-таки спросили?

— Соврали бы. — Она подцепила последний кусок. — Но потом бы жалели, я это по людям вижу. У меня отец такой: сначала соврёт, потом три дня ходит и объясняет, почему так было надо.

Отца она упомянула без всякого нажима, и я не стал спрашивать, кто он, — за вечер это был первый разговор, в котором мне не нужно было ничего выяснять.

Внизу заиграли громче. Кто-то у стойки уронил бокал, и звон разошёлся по всему залу, и человек в фартуке пошёл вниз со щёткой, тяжело переступая.

— Спасибо за компанию, — сказала Женя, вставая. — Возвращайтесь к своей колонне, я не буду мешать. Только уходите пораньше.

— Почему?

— Потому что после полуночи здесь становится глупо, — сказала она. — А вы не из тех, кому идёт глупо.

Она ушла к лестнице, и по дороге её остановили дважды, и оба раза она отвечала на ходу.

Я вернулся к колонне и снова стал смотреть на зал. Управляющего Кровиных я при этом упустил: следующее время ушло на то, чтобы разобраться, что сейчас произошло.

Ничего не произошло. Мне сказали, что рыба сомнительная, и посоветовали уйти до полуночи.