Читать книгу - "Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан"

Рассказываю за завтраком — медленно, с подробностями, прерываясь, чтобы долить молока или добавить меда в чью-то кашу. О бале с его удушливой роскошью. О Фридрихе-павлине. О баронской жабьей хватке. О танце с незнакомцем, который оказался знакомцем. Тесса добавляет красочные детали («А этот барон был как жаба! Большая мерзкая жаба с мокрыми лапами!»), Роза тихо уточняет факты, поправляет хронологию. Марта молчит, механически размешивает кашу — ложка звенит о край миски монотонно, как маятник.

— И еще кое-что, — делаю паузу, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. — Отто… наш Отто-кузнец… он оказался графом Штайнбергом.

Тишина. Полная, абсолютная, вакуумная тишина. Даже каша на плите перестает булькать — или мне кажется? Муха, бившаяся о стекло, замирает. Время останавливается.

— Что? — Томас роняет ложку, та падает в миску с громким звоном, брызги каши летят на стол. — Это… это какая-то шутка? Розыгрыш? Вы же пошутили?

— Нет, не шутка. Он сын покойного графа Штайнберга, унаследовал титул два месяца назад. Тот самый жених, о котором писала тетушка Матильда.

— Но… но он же Отто! — Томас вскакивает так резко, что скамья опрокидывается, падает на каменный пол с грохотом. — Он учил меня ковать! Он потел в кузнице! У него мозоли на руках! Я видел! Настоящие мозоли, не нарисованные!

— ГРАФ⁈ — Тео хватается за голову обеими руками, будто боится, что она взорвется от этой информации. — Настоящий граф приходил к нам каждую среду? В нашу грязную, закопченную кузницу? Пил воду из нашего колодца? Ел наш простой хлеб?

— Вот почему его подковы особенные, — выдыхает Томас, и в голосе его смесь восхищения и обиды. — Я думал, секретная техника древних мастеров, а он просто… может позволить себе лучший металл! Металл с примесями серебра!

— Может, дело не только в металле? — предполагаю я, вспоминая голубое свечение. — Ты же сам говорил, что они необычно легкие для своей прочности. И светятся иногда.

— Но почему он не сказал? — В голосе Томаса обида, горькая, как полынь. — Мы же… я думал, мы друзья! Настоящие друзья! А он врал! Каждую среду врал!

— Не врал, — мягко поправляю, наливая ему свежего молока — теплого, с пенкой. — Просто не рассказал всего. Он хотел, чтобы вы видели в нем человека, а не титул. Чтобы хоть где-то он мог быть просто Отто.

После рассказа о пожаре и магии Марты Тео роняет ложку во второй раз:

— Ты потушила огонь? Просто рукой? Без воды? Как⁈

Марта кивает, не поднимая глаз от каши, где плавают набухшие овсяные хлопья.

— Как я вчера, — вдруг говорит он, и голос становится тише. — Когда вы уехали, я хотел достать книгу с верхней полки. Протянул руку, подумал «иди ко мне», и она… слетела. Сама. Как птица. Упала мне прямо в ладони.

— А у меня все цветы в горшках расцвели! — Лили подпрыгивает на стуле так, что молоко выплескивается из кружки. — Даже тот сухой фикус, который госпожа Агата выбросить хотела! Он зазеленел и выпустил три новых листочка!

Томас молчит долго, смотрит в свою миску, где остывает недоеденная каша. Потом достает из кармана гвоздь — обычный кованый гвоздь с широкой шляпкой:

— Я всю ночь это делал. Практиковался. Смотрите.

Кладет гвоздь на стол — тот стукается о дерево с глухим звуком. Отходит на три шага, доски скрипят под его ногами. Протягивает руку — пальцы слегка дрожат от напряжения. Воздух вокруг его ладони начинает дрожать, как над раскаленными углями. Гвоздь дергается, будто живой. Катится по столу, оставляя тонкую царапину на дереве. На краю стола подпрыгивает — и летит в ладонь Томаса, шлепается о кожу со звонким щелчком.

— Я чувствую металл, — говорит он удивленно, разглядывая гвоздь, будто видит впервые. — Где он, какой он, холодный или горячий. Даже с закрытыми глазами. Как будто у меня внутри компас, только для железа.

Вот так. Магия проснулась во всех сразу. Будто замок решил — хватит прятаться, хватит притворяться обычными. Время показать истинную природу.

Грохот в ворота прерывает обсуждение. БАМ-БАМ-БАМ! Властно, требовательно, нетерпеливо — кто-то колотит железным кольцом так, что, кажется, старый дуб вот-вот расколется.

Страж вскакивает одним текучим движением, шерсть дыбом, от загривка до хвоста. Рычит низко и угрожающе — звук идет откуда-то из глубины груди, вибрирует в воздухе.

— Я открою, — Томас хватает кочергу, сжимает так крепко, что костяшки белеют.

— Нет, я пойду. — Поправляю волосы, которые выбились из косы и теперь прилипли к вспотевшему лбу. Одергиваю платье — все еще бальное, мятое, с оторванным рукавом, пахнущее страхом и чужими духами. — Это может быть кто угодно.

У ворот — знакомая карета. Черная, лакированная до зеркального блеска, с тремя золотыми львами на дверце. Львы оскалились в геральдической ярости, но сейчас кажется, что они улыбаются. Отто.

Он выходит из кареты, и сердце пропускает удар, потом два, потом начинает колотиться, как сумасшедшее. Уже не в парадном камзоле — простая белая рубашка, измятая, с закатанными рукавами. Кожаный жилет расстегнут. Обычные штаны заправлены в сапоги, на которых пыль дороги. Но в руках — свиток с печатью. Большой красной печатью с гербом.

— Доброе утро, — говорит он, и в карих глазах тревога мешается с чем-то еще — нежностью? — Простите за ранний визит. Солнце едва встало, вы, наверное, не выспались после бала. Но это срочно. Очень срочно.

— Что случилось?

— Вчера после вашего отъезда было… — он подбирает слово, — бурно. Барон требовал погони. Кричал, что упустить ведьм — преступление перед Богом. Священник — не отец Бенедикт, а этот ваш местный, отец Франциск — раздувал пламя, вопил о справедливости Господней. Вашу тетушку хватил удар — не серьезный, слава Богу, но она теперь лежит с компрессами на голове и проклинает вас на чем свет стоит. Говорит, вы окончательно опозорили семью.

Веду его в дом. Дети застыли в дверях кухни, смотрят на него совершенно иначе, чем раньше — настороженно, с опаской, будто перед ними не их Отто, а чужой человек в знакомом теле. Томас скрестил руки на груди, выставив подбородок вызывающе. Тео прищурился подозрительно, изучает каждое движение.

— Так вы правда граф? — Томас не выдерживает первым, голос срывается на последнем слове.

Отто останавливается, смотрит на мальчика. В карих глазах боль.

— Да, Томас. Я граф. Граф Оттомар фон Штайнберг, если быть точным. Прости, что не сказал раньше.

— Почему? — В голосе Томаса обида, сырая, кровоточащая. — Я думал, мы друзья! Настоящие друзья! А вы все это время смеялись над глупым мальчишкой, который учит графа ковать гвозди?