Читать книгу - "Сухой Лиман - Павел Смолин"

Свёрток оставлен.

Лейтенант вышел из палатки в половине одиннадцатого. У него была лампа-фонарик, маленькая — круг света колыхался впереди. Он шёл к шалашу, как раньше — один, неспешно. Дошёл до шалаша. Зашёл внутрь.

Через минуту — я этого не видел, угадывал — он, видимо, увидел свёрток.

Прошло секунд двадцать. Свет в шалаше — я его видел через щели — оставался на месте. Не двигался. Сидит летеха, читает.

Серов кивнул мне, и мы пошли. Через шибляк, низко, на корточках. Я за Серовым в трёх шагах. Журавлёв ушёл правее. Прохоров — левее. Метров двадцать, пятнадцать, десять.

Шалаш — впереди. Свет внутри. Тихо.

Серов жестом показал — ты обходишь сзади, я с фронта. Тридцать секунд. Я пошёл. Обошёл шалаш с тыла. Стенка — из веток, тонкая. Воняет. Я прижался ухом, услышал — дыхание, шорох бумаги. Лейтенант читал.

Серова было не видно, но я знал, что в условленное время он будет на месте.

И — в одну секунду.

Я с ножом — в стенку, прорезал, ввалился. Серов одновременно — в дверной проём. Лейтенант не успел даже встать — сидел на корточках, газета на коленях, лампа на полу. Серов накрыл ему рот рукой, я — приставил нож к горлу.

Он застыл. Глаза огромные. Старается не дышать.

— Молчи, — шёпотом, по-русски, велел я.

Он не понял — румын. Но застыл, потому что нож у горла любой язык переводит. Серов быстро вытащил из-за пазухи кляп — тряпку, скрутку — и засунул ему в рот. Связали руки за спину — быстро, верёвкой из вещмешка Серова. Подняли.

Лампу я погасил — прижал крышкой.

— Идём, — шепнул Серов.

— Жопу-то не вытер, — заметил я.

— Ниче, потерпит, — фыркнул командир.

Мы вытолкали лейтенанта из шалаша. Он шёл тихо — кляп, нож у горла, не дернешься. Журавлёв и Прохоров встретили нас за шалашом, в шибляке. Дальше — через низину обратно. Огурцов уже ждал нас в яме, со снаряжением.

* * *

Через час мы были в полукилометре от леска. Шли быстро и тихо — насколько можно. Лейтенант семенил между мной и Серовым — руки связаны за спиной, кляп, Серов ножом в спину задает направление.

Журавлёв шёл впереди разведчиком, Прохоров замыкал. Огурцов рядом с лейтенантом, время от времени тянул за рукав, когда нож Серова плохо направлял ценный живой трофей.

И тут — в темноте за нашими спинами — в лагере вспыхнул огонь.

Не один — сразу четыре. Кто-то бежал с факелами. Потом — выстрел. Один. Сигнальный, не боевой.

Они хватились лейтенанта.

— Быстрее, — тихо сказал Серов. — До балки. Там разойдёмся.

Огурцов сделал движение в сторону — повернул нас на новую тропу, к лагерю мы шли по другой. Выбравшись в сухое русло ручья, мы побежали. побежали.

Огурцов споткнулся о ветку корня, упал, и я был уверен, что хрустнул совсем не корень. Проводник сдержал крик и тихо зашипел сквозь зубы.

— Идти можешь? — спросил его Серов.

Огурцов даже пробовать подняться не стал:

— Нет!

— Тащим, — велел Серов. — Сидорин, лейтенант на тебе. Прохоров, бери Огурцова.

— Понял.

Прохоров склонился, поднял Огурцова — не на руки, а на спину, как мешок. Огурцов легче меня раза в полтора, сухой дед, но Прохоров все равно крякнул от натуги. Едва мы возобновили движение, как сзади грянула стрельба. Длинными, по лесу, не глядя.

Пули шли через ветви над нами, и мы вжимали головы в плечи. Одна срезала веточку прямо у Серова над головой — он не остановился. Огурцов на спине Прохорова шипел сквозь зубы каждый шаг — нога трясется.

Метров через сто над лесом поднялась осветительная ракета. Белый свет, висит на парашюте, медленно опускается. Освещает всё. Мы упали в кусты, прижались к земле. Лейтенанта я толкнул вниз перед собой, прижал. Ракета горела минуту. Потом погасла. Через десять секунд — вторая, затем — третья и четвертая. Мы бежали в перерывах между ракетами — метров по пятьдесят. Огурцов от очередного падения за бревно вырубился и больше не стонал. Прохорову стало легче — хотя бы дед над душой не бухтит.

* * *

Они отстали километра через два. Я слышал, как стрельба становится тише, потом — редкая, потом — совсем кончилась. Решили далеко в темный лес не ходить, и правильно решили — вдруг мы их в засаду ведем?

Огурцова на руках мы тащили ещё километра три, до очередного сухого русла. Там Серов остановил группу:

— Перекур.

Мы упали в траву. Прохоров аккуратно положил Огурцова на спину, тот дышал тяжело, лицо мокрое от пота. Журавлёв проверил его ногу — в темноте, на ощупь:

— Перелом, товарищ лейтенант. Закрытый.

— И то хлеб, — порадовался командир. — Носилки.

От конвоирования живого трофея меня никто не освобождал, поэтому носилки из ремней связали Прохоров и Журавлев. Положив на них деда, мы пошли дальше, чтобы часам к трем ночи добраться до наших позиций. Часовой, молодой и нервный пацан, чуть не среагировал, но Серов вовремя назвал пароль.

Огурцова сдали санитарам сразу — пришли двое с настоящими носилками, унесли в санчасть. Лейтенанта — в штаб батальона, под конвоем. Серов пошёл с ними, доложить, и для этого одолжил мой блокнот.

Прохоров, Журавлёв и я остались у штабной землянки.

— Ну ниче так сходили, — поделился я выводом.

— Удачно, — кивнул Прохоров.

— Дед подвел, — заметил Журавлев.

— Дай Бог здоровья, — пожелал я.

Мужики достали кисеты, предложили мне. Я отказался, они скрутили самокрутки и закурили. Усталость — тяжелая, замешенная на остатках адреналина и беге по лесу — накрывала с головой, и я едва дождался возвращения Серова с моим блокнотом. Попрощавшись с мужиками, пошел к себе.

Светало. Неподалеку от нашей землянки горел костерок. Рядом сидел Равиль, насадивший на палочку кусок сала и сующий его в огонь. Поднял голову, увидел меня, кивнул.

Я кивнул в ответ и полез в землянку, на ходу остановив начавшего было подниматься с нар Калюжного:

— Потом, Петь.

— Отдыхай, Васько, — не обиделся он.

Закрыв глаза, я услышал далекий, знакомый рокот с той стороны, откуда мы сегодня вернулись. Наша арта отрабатывает по квадрату со скоплением. Хорошо сходили.

Глава 11

К двадцатому сентября нас перебросили западнее Дальника, ближе к селу Татарка — тому самому, где