Читать книгу - "Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов"

повыше уже чище. И с этим знанием я мог сделать то, на что в этом веке не хватало ни лекарств, ни приборов.

Помочь телу избавиться от застоя своими силами.

Да, никаких антибиотиков и прочих лекарственных средств у меня под рукой нет. Можно сыскать некоторые вещества на складе у Шульца, но этого в данном случае будет мало.

Достаточно в очередной раз обратиться к законам физики. К обыкновенной механике — закону притяжения. Порой гравитация лечит лучше всяких лекарств.

Что стоит, то надо заставить течь, а что течёт, то выйдет с кашлем!

— Перевернись-ка на левый бок, — велел я. — Вот так. А теперь я тебя малость свешу.

Я подложил пациенту под левый бок свёрнутое одеяло, приподняв нижнюю половину груди, и устроил его так, чтобы больное правое лёгкое оказалось выше. Методика эта старая и называется она — постуральный дренаж.

Застоявшаяся мокрота под собственным весом потянется вниз, к верхним дыхательным путям, откуда её можно вытолкнуть кашлем. В этой эпохе такое не практикуется по одной простой причине: люди не знают, на какой бок положить. А я знал, потому что слушал через импровизированный стетоскоп.

— Лежи так и дыши, как скажу. Носом вдыхай медленно, до самого низа груди. А выдыхай через губы, будто свечу тушишь. Только медленно и долго, понял? Ну, начали! Вдох…

Авдеев задышал, неловко поначалу, потом ровнее. Я держал ладонь у него на спине и чувствовал, как ходит под ней грудная клетка.

— Хорошо. Ещё. И ещё, — командовал я.

После десятка вдохов я сложил ладонь лодочкой и принялся мягко обстукивать ему спину над больным местом, снизу вверх, частыми лёгкими хлопками. Приём этот лекарям известен и помимо меня под названием «поколачивания». Только колотили они наугад, а я бил точно над застоем. Дрожь от хлопков идёт вглубь и стряхивает мокроту со стенок.

— Что ж вы меня так колотите, ваше благородие? — просипел Авдеев, но без обиды, скорее с удивлением.

— Лечу я тебя. Терпи. Сейчас кашлять захочется — ты не держи, кашляй на здоровье.

И верно. Через минуту такой обработки Авдеева скрутило кашлем, глубоким, надсадным, и он отхаркнул в подставленную тряпицу густой комок мокроты. За ним второй, третий.

Зрелище неприятное, но я наблюдал с удовольствием. Ведь моё лечение развернулось строго по плану. Застой пошёл наружу. Лёгкое начало освобождаться.

— Полегчало? — спросил я.

Авдеев прислушался к себе, осторожно вдохнул.

— А ведь и впрямь… — голос его всё ещё был хриплым, но в нём стало больше чистоты. — Продохнуло… Дышать-то вольготнее стало, барин!

— То-то. Лежи теперь на этом боку, отдыхай. Поутру повторим, затем то же самое после обеда и вечером. Дня три так будем делать. И хворь эту из тебя обязательно вытрясем.

Я укрыл пациента и ещё несколько минут послушал, как он дышит. Стало лучше, но переломный момент ещё не настал. До выздоровления далеко, но теперь у меня есть все шансы спасти его от неминуемой гибели.

Свёрнутый лист бумаги остался у меня в кармане. Забавно получается. Этой бумажке — грош цена, а на деле стоит она дороже всего моего футляра с инструментами. Ведь с помощью неё я вернул себе медицинский слух!

С этой мыслью я и собрался домой. День выдался длинный, а назавтра меня ждали дела, которые слушанием лёгких не решить. Шпага, долг, процентщик с Большой Мещанской, к которому давно пора было наведаться.

А новая жизнь, кажется, набирает обороты!

* * *

Утро я начал с Авдеева, как и обещал ему накануне.

Ночь он пережил спокойнее прежних. Мне доложил об этом дежурный подлекарь, и, войдя в палату, я обнаружил больного сидящим. Впервые увидел его не лежащим пластом, а привалившимся к стене. И это уже была маленькая победа.

— Ну что, голубчик, дышится? — спросил я, разворачивая свою бумажную трубку.

— Дышится, ваше благородие, — отозвался он окрепшим голосом. — Всю ночь, верите ли, отхаркивал. Утром ещё больше полегчало. Думал, помру давеча, а нынче вон… Даже живот кашей набить захотелось!

— Каша — это славно. Кашу болезнь не любит, — я приставил трубку к его груди. — Дыши.

На этот раз убедился, что за мной никто не подглядывал. Хватит мне и вчерашнего спора со Штоссом.

— Ты вот что запомни, — сказал я Авдееву напоследок. — Как меня рядом нет, а отхаркнуть надо, ложись сам этим боком кверху и дыши, как я учил. Понял?

— Понял, ваше благородие. Боком кверху и дышать, — он с облегчением выдохнул. — Спаси вас бог, Михаил Алексеевич. Вы ведь меня с того света вытаскиваете. Другие-то приходили, банки ставили, а толку — чуть. А вы вон чего удумали!

— Удумал-удумал, — согласился я. — Лежи, поправляйся.

С другими пациентами пока не стану спешить. Вводить новшества из моего прошлого опыта нужно постепенно. Остаток рабочего дня имеет смысл провести в соответствии с местными законами.

Лишний раз лучше не выделяться.

Ближе к вечеру, отработав в больнице, я отыскал Большую Мещанскую.

Лавку процентщика обнаружить удалось не сразу. Она скрывалась в полуподвале, путь к которому лежал по выбитым ступеням. Над дверью висела вывеска с тремя шарами, какие в моё время рисовали на ломбардах. Выходит, традиция эта имеет очень глубокие корни.

Я толкнул дверь, и где-то надо мной зазвенел колокольчик.

Оказавшись в обители процентщика, я и сам закашлялся, не хуже Авдеева. Пыль, запах старья, да и хлама в его подвале немало. Воздух тут такой, что без боли в дыхательных путях и не продохнёшь.

Сюда люди несли всё что могли. Последние вещи, лишь бы выбить себе хоть какие-нибудь средства.

За прилавком под лампадкой сидел человек неопределённых лет. Сухой, с длинными пальцами и внимательными глазами, которые ощупали меня ещё до того, как я успел с ним поздороваться. Сразу понял, что имею дело с профессионалом. Он оценивает людей так же быстро, как я осматриваю пациентов.

Наверняка уже прикинул, сколько стоит моя одежда и обувь. Возможно, даже предположил мой доход.

Имя его я знал заранее: оно стояло на закладной, что я нашёл в шкатулке. Силантий Поликарпович Скопин. Память услужливо подсказала и лицо, и фамилию.

— Чем послужу? — без каких-либо эмоций поинтересовался он.

— Салтыков моя фамилия, — представился я. — У вас заложена вещь, шпага с вензелем. Хочу узнать, как с ней обстоят дела?

Пальцы его на мгновение замерли над раскрытой книгой, и я понял, что фамилия