Читать книгу - "Змий из 70х - Сим Симович"

волноваться. Они не подводят.

Он отвернулся, не дожидаясь ответа, и уверенно поставил ногу на первую ступень ребристого трапа. Ветер агрессивно трепал полы его пальто и путал светлые волосы. На самом верху, у открытого люка, Альфонсо на секунду остановился. Он бросил последний взгляд на окутанную серой дымкой столицу, где остались две потрясающие женщины, карьера гения и укрощенная им бюрократия.

С тяжелым выдохом он перешагнул порог самолета. Герметичная дверь захлопнулась, отрезая его от холодной Москвы. Впереди была многочасовая пустота полета и душный, пропитанный ромом и надвигающейся бурей воздух Гаваны.

Глава 7

Тяжелый серебристый «Ил-шестьдесят два» с глухим ревом пробил толщу свинцовых московских туч.

Самолет вырвался на оперативный простор, оставляя позади стылую весну и серую морось.

В иллюминатор немедленно ударило слепящее, нездешнее солнце. Небо на десятикилометровой высоте потеряло привычную блеклость. Оно стало пронзительно-синим, почти кобальтовым. Пугающе чистым и бесконечным.

Салон правительственного борта разительно отличался от шумных гражданских рейсов. Никакой суеты. Никаких плачущих детей в проходах.

Только глубокие кресла, запах дорогой полироли от деревянных панелей и ровный, убаюкивающий гул четырех турбин.

Альфонсо вытянул длинные ноги, позволяя напряженным мышцам наконец-то расслабиться. Бессонная, полная страсти и прощаний ночь брала свое.

Бесшумной тенью скользнула стюардесса. На откидной столик опустился тяжелый серебряный подстаканник с гербом. Крепкий, обжигающий чай.

Хирург кивнул, благодаря девушку, и достал из внутреннего кармана пиджака небольшой потертый томик.

Катулл.

Альфонсо любил этот мертвый, математически выверенный язык римских патрициев. Он медленно перелистывал тонкие, пожелтевшие страницы.

Чеканный ритм древних строк о любви, ненависти и неизбежной смерти. В этих античных строфах, которые он привычно переводил в уме, было куда больше искренней, пульсирующей жизни, чем в передовицах свежих советских газет.

Римский поэт препарировал человеческие страсти с той же безжалостной, холодной точностью, с какой сам Альфонсо вскрывал грудные клетки под светом бестеневых ламп.

Часы полета растянулись в тягучую, спокойную медитацию.

За толстым стеклом иллюминатора синева начала густеть, наливаясь тяжелыми, закатными красками. Тональность турбин неуловимо изменилась.

Самолет мягко клюнул носом. Началось долгое снижение.

Внизу показалась земля, но она больше не имела ничего общего с оставленным континентом. Изумрудная, сочная зелень тропиков была изрезана причудливыми лентами рек. Бирюзовые воды океана лениво накатывали на ослепительно-белую кромку прибоя.

Гавана приближалась. Раскинувшая свои старые колониальные кварталы под лучами уходящего солнца, она казалась хищной и прекрасной одновременно.

Толчок шасси о бетонную полосу аэропорта имени Хосе Марти вышел неожиданно мягким.

Турбины стихли. Тяжелая дверь салона с металлическим лязгом и шипением пневматики поползла в сторону.

Альфонсо поднялся, привычным жестом поправил воротник рубашки и перехватил тяжелую ручку дипломата со скальпелями.

Он сделал один шаг на верхнюю площадку трапа.

И его немедленно окатило горячей, плотной волной.

Тропический воздух Гаваны был густым, влажным и тяжелым, как патока. Он пах солью Карибского моря, раскаленным за день бетоном, сладким тростниковым ромом и крепчайшим сигарным табаком.

Этот зной не спрашивал разрешения. Он мгновенно проникал под легкую ткань одежды, выжимая из легких остатки московской прохлады.

Вдалеке, на фоне полыхающего пурпуром и золотом горизонта, лениво покачивали огромными листьями королевские пальмы.

Куба встречала Ала своими душными, бескомпромиссными объятиями. Она обещала не меньше крови, интриг и огня, чем строки мертвого римлянина в его кармане.

У подножия ребристого трапа Альфонсо ждал отнюдь не стройный ряд серых чекистов.

Там, прямо на раскаленном бетоне закрытой зоны, хищно скалился тяжелой хромированной решеткой вишневый «Шевроле Бель Эйр».

Машина выглядела как потасканная жизнью, но все еще роскошная карибская шлюха. С облупившейся краской, но ревущим, глубоким басом мотором.

На ее раскаленном капоте сидел человек.

Он был настолько колоритен, что казался карикатурой, сошедшей с плаката о сладкой жизни.

Широкополая соломенная шляпа. Белоснежная рубашка-гуаябера, расстегнутая на волосатой, влажной груди. На шее — массивная золотая цепь, на которой болтался католический крест вперемешку с потемневшими африканскими амулетами.

Лицо кубинца, темное как красное дерево и изрезанное глубокими морщинами, пересекал старый белесый шрам.

Завидев хирурга, он выплюнул толстую сигару прямо на бетон и расплылся в широчайшей улыбке, сверкнув золотым клыком.

— Эль доктор Змиенко! — проревел он низким, рокочущим басом, раскинув руки так, словно собирался задушить Альфонсо в объятиях. — Добро пожаловать в пекло! Твой старик прислал меня. Зови меня Эктор. Для своих — просто Мачете.

Альфонсо лишь сдержанно кивнул, обходя этого пирата, и забросил свой драгоценный дипломат на заднее сиденье.

Кожа в салоне «Шевроле» пахла тропическим солнцем, пылью и крепким табаком.

Эктор прыгнул за руль. Он даже не стал дожидаться, пока хирург захлопнет тяжелую дверь. Вишневый монстр взвизгнул стертыми покрышками и сорвался с места, оставляя позади опешивших советских техников.

Кубинец рулил одной левой рукой. Правой он виртуозно, вслепую, выудил откуда-то из-под сиденья пузатую бутылку темного, ничем не маркированного рома.

Зубами вытащил деревянную пробку, сплюнул ее на пол и сделал огромный, жадный глоток прямо из горла. Кадык на его смуглой шее дернулся.

— Будешь, док? — Эктор небрежно протянул бутылку Альфонсо, даже не глядя на дорогу. Машину швыряло по узкому шоссе среди пальм. — Смывает московскую серость лучше любого мыла. Настоящий аньехо. Домашний. Дикий.

Альфонсо принял прохладное стекло. Трикстер внутри него радостно оскалился, вдыхая этот воздух свободы. Он сделал щедрый глоток.

Жидкость обдала горло жидким огнем, оставляя послевкусие жженого сахарного тростника, патоки и абсолютной анархии.

— Хорошая анестезия, Эктор, — усмехнулся хирург, утирая губы тыльной стороной ладони.

— Здесь без нее нельзя, компанеро, — кубинец забрал бутылку, снова приложился и зажал ее между колен.

Он крутанул огромный руль, чудом разъехавшись со встречным военным грузовиком. Грохот клаксона мгновенно потонул во встречном горячем ветре.

— Это Куба, док. Здесь все не так, как у вас там, в снегах и кабинетах. Ваши начальники в серых костюмах думают, что привезли сюда свои правила. Марксизм, Ленинизм, планы партии… Хрен там плавал!

Эктор хрипло расхохотался. Золотой клык ярко блеснул в лучах заходящего солнца.

— Остров живет кровью, ромом и румбой. Здесь под каждым портретом Маркса втайне стоит алтарь древних духов Оришас.

Кубинец сделал еще один длинный глоток, не сбавляя скорости на крутом повороте.

— Люди улыбаются тебе днем, кричат «Вива Фидель», а ночью режут глотки из-за косого взгляда на чужую женщину. Жара плавит мозги, док. Кровь кипит. Страсти здесь такие, что никакая партийная дисциплина не удержит.

Машина с ревом вылетела на знаменитую набережную Малекон. В открытые окна ударил соленый, тяжелый бриз. Океан разбивался о каменный парапет высокими пенными волнами.

— Твой