Читать книгу - "Друид. Исток Жизни - Виктор Молотов"

орехами, которая неведомым образом переместилась ко мне на стол. – Ты заплатил шестнадцать рублей за механическую крысу?! Всеволод, да за эти деньги можно купить четыре кулька отборных грецких орехов! Или восемь кульков лесных! Или…

– Пушок, с каких пор ты мои деньги считаешь? – мысленно хмыкнул я.

– Я контролирую! Кто-то же должен следить за тем, как ты разбрасываешься деньгами! Шестнадцать рублей, ну надо же! У меня в прошлой жизни лакей полгода за эти деньги работал!

– У тебя в прошлой жизни этот лакей через полгода сбежал вместе с серебряными ложками. Так что не тебе меня учить финансовой грамотности.

– Это было один раз! И ложки потом нашлись! Частично!

Я вздохнул и перелистнул страницу. Повезло, что Пушок вернулся к своим орехам и больше меня не доставал.

Первый настоящий урок с Данилой я провёл в тот же день, в кабинете при закрытых дверях. Благо рабочие у санатория особо не шумели и нам не мешали.

Мы начали с медитации. Я использовал ту же методику, что и сам пробовал в начале пути. Она во многом была направлена на дыхание.

– Чувствуешь уголёк? – спросил я, когда Данила закрыл глаза и выровнял дыхание.

– Чувствую. Как будто тлеет, Всеволод Сергеевич.

– Теперь представь, что ты обнимаешь его ладонями. Мягко. Как птенца, который может вырваться и улететь, но если держишь аккуратно, он успокоится и сядет тебе на палец.

Данила пробовал. Лицо у него стало напряжённое, лоб мокрый от пота, руки на коленях сжаты. Потом он открыл глаза.

– Он стал тише. Чуть-чуть. Совсем немного, но я почувствовал разницу, – сказал он.

– Хорошее начало для контроля, ты уже слегка его успокоил. Завтра повторим. И послезавтра. И так до тех пор, пока это не станет для тебя таким же естественным, как дышать воздухом.

После этого Данила ушёл в свой флигель, а ещё немного поразбирался с бумагами. Потом принял работу у мастеров – они невероятно быстро электрифицировали санаторий. И уже на входе горели обычные лампы, не магические. Во многом быстро вышло потому, что им по пути нужно было подключить провода, оформить розетки и светильники, вставить лампочки. Всё остальное дерево санатория сделало самостоятельно.

К вечеру всё уже было готово для первого мероприятия Сухомлина.

Сад у санатория преобразился так, что я его с трудом узнал. Стулья, которые Степан вытащил из кладовой и починил (три из двенадцати до сих пор покачивались, но не страшно), были расставлены полукругом на поляне перед ромашковым кустом. Импровизированная сцена из трёх широких досок, положенных на кирпичи, стояла у стены санатория. На сцене два стула для музыкантов и пюпитр, который Сухомлин где-то раздобыл.

По периметру горели новые светильники, которые рабочие успели установить буквально за пару часов до начала вечера. Свет был мягкий, золотистый, и в нём ромашки, папоротники и вьющаяся зелень выглядели так, словно кто-то подсветил их изнутри. Красиво. И даже мой внутренний прагматик, который обычно видит только расходы и риски, на мгновение замолчал, смотря на всё это.

Пациенты начали собираться. Семьи, пожилые пары, один одинокий дворянин с тростью, который приехал лечить ревматизм и проводил большую часть времени на скамейке в саду, читая газеты.

Ярина вышла в новом зелёном платье. Я заметил, что она расчесала волосы и даже, кажется, почистила механическую крысу, потому что медная шерсть блестела ярче обычного. Крыса сидела у неё на плече и вертела головой, разглядывая собравшихся пациентов рубиновыми глазками. Хотя что она там видела – непонятно.

Лиза вышла в том платье, которое я привёз из Саратова. Тёмно-синее, с простым воротником и длинными рукавами. Хозяйка лавки, надо отдать ей должное, угадала и размер, и стиль. Лиза выглядела иначе, чем обычно: не как целительница, которая сутками не выходит из лечебницы, а как молодая девушка, у которой есть жизнь за пределами микстур и компрессов.

Я поймал себя на том, что смотрю на неё дольше, чем следовало бы. Отвёл взгляд.

Сам сел в первый ряд. Лиза справа, Ярина слева. Данила стоял у стены за спинами пациентов, на дежурстве, но я разрешил ему послушать музыку.

Я позволил себе на мгновение расслабиться и подумать: вот оно, ради этого всё и затевалось. Санаторий работает. Люди приезжают, лечатся, отдыхают. Впервые за последние недели всё идёт по плану, и если повезёт, то сегодняшний вечер станет первым из многих таких вечеров.

И ровно в ту секунду, когда я об этом подумал, ко мне подошёл Сухомлин. Быстрым шагом, почти бегом, а от обычной театральности – ни следа.

– Всеволод Сергеевич, – шепнул он, наклонившись к моему уху. – У нас проблема.

Я не изменил выражения лица. Пациенты смотрят, и они не должны ничего заподозрить.

– Какая? – так же тихо спросил я.

– Музыканты пропали.

– Что значит “пропали”? – теперь уже сохранять спокойствие требовало усилий.

– Скрипач и виолончелист из Волгина приехали час назад. Я лично встретил их у ворот, проводил в гостевую комнату, предложил чай и лёгкий ужин перед выступлением. Они разложили инструменты, настроились, сказали, что будут готовы через двадцать минут. Я вышел на десять минут проверить сад, убедиться, что стулья на местах. Когда вернулся, комната была пуста. Инструменты на месте. Футляры открыты. Скрипка на столе, виолончель у стены. А их самих нет! Ни в комнате, ни в коридоре, ни во дворе. Я обошёл весь особняк, Всеволод Сергеевич. Их нигде нет!

– Ну приехали, видимо, праздника не будет. Я что, зря это платье надевала, что ли? – тихо вздохнула Ярина, которая слышала весь разговор.

Глава 7

Только стоило мне обрадоваться, что в кои-то веки все идёт по плану, как ситуация резко изменилась. Ну а как же? Похоже, иначе у меня не бывает.

– Пойдём отойдём, – тихо шепнул я Сухомлину, и он кивнул.

Поднялся, а затем и Ярина отправилась вместе с нами. Без приглашения, но на виду у пациентов осаждать я её не стал. Да и сейчас не то время, чтобы снова заводить с ней разговор о правилах приличия.

Мы отошли недалеко от сада, ближе к поместью. Скрылись на тропе среди деревьев, где нас точно ни один пациент не услышит.

– Какие есть предположения? Не могли же ваши музыканты просто взять и испариться? – развёл я руками.

А Сухомлин тяжело вздохнул. Сейчас он выглядел как тот, кто серьёзно облажался. Причём в его случае это был