Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

Гонтаренко первые три дня шутил. Шутил всё злее, всё отрывистее, и я слушал не слова, а интервалы между ними — пока шутит, держится. Замолчит — вот тогда плохо.

— Слышь, командир, — кричал он сквозь грохот, скалясь чёрным от копоти лицом. — Это они нам салют дают! За что только? Мы ж ещё никого не победили!

— Это аванс, — орал я в ответ. — Победим — вообще оркестр пришлют.

— Не надо оркестр! Лучше кашу!

Колька сидел, обхватив колени, и я видел, что губы у него шевелятся. Не молитва — я прислушался, и он, поймав мой взгляд, сказал, виновато:

— Считаю, командир. Как ты учил. Чтоб не думать.

— Правильно считаешь, — сказал я. — Думать сейчас вредно. Считай.

Реваз, балагур и певун, молчал. Впервые на моей памяти молчал совсем, сидел, прикрыв глаза, и шевелил пальцами, будто перебирал струны несуществующей гитары. Каждому своё.

А политрук ползал.

Мальцев все дни мотался по щелям — от отделения к отделению, под этим железным небом, пригибаясь, перебегая в зазорах между разрывами. Без оружия, без конкретной задачи и даже без приказа сверху — просто ползал и говорил с людьми. Что говорил — я не всегда слышал, да и неважно что. Важно, что приползал живой человек, садился рядом и разговаривал. С верующими, говорят, и помолиться не брезговал, даром что коммунист. С неверующими — травил анекдоты. Кому-то рассказывал про сводки с других фронтов, чтоб человек вспомнил, что война не только здесь.

А забыть о том, что мир вообще-то очень большой, здесь было легко как никогда. Реальность посерела, прикрылась гулом в головах и сжалась до маленького куска большого полуострова, на который, казалось, гребаный Рейх решил потратить все, что наклепали усердные рабочие херра Круппа.

Я наблюдал, как политрук ползает и перебегает от отделения к отделению, и думал о том, что дурака скорее всего убьют, но я бы на его месте тоже ползал.

Столкнулись мы с ним к исходу третьего дня, в моей щели, куда он сполз отдышаться. Лицо серое от пыли, и на нем блестят глаза и белеют зубы.

— Ну как взвод, командир? — спросил он, отхлёбывая из моей фляги.

— Лежит взвод, терпит, — ответил я. — Ты бы поаккуратнее ползал, Семен Игнатьевич.

— Кому-то надо ползать, Василий Кузьмич, — пожал он плечами. — Ты вон командуешь железом и телами, а я забочусь об умах. У каждого фронт свой.

— Накроет тебя на твоём фронте.

— Может накроет, а может и нет, — устало улыбнулся он и пополз дальше, к третьему отделению, где Владимир держал своих.

Почти сразу туда прилетело. Я не видел самого попадания — его никто никогда не видит, и в этом его подлость. Был грохот, один из тысячи за эти дни, ничем поначалу не выделявшийся, а сразу за ним близкая, тугая волна, которая ударила меня в спину, швырнула на дно щели и засыпала землёй. В ушах зазвенело сильнее, мир на секунду выключился. Когда я разлепил глаза и сплюнул землю, по позиции уже неслось то, что я научился различать сквозь любой грохот — не крик боли, а крик, зовущий на помощь.

— Командира завалило! Третье отделение! Сюда!

Я даже не понял, как оказался там. Бомба — или тяжёлый снаряд, теперь уже не разобрать — легла у самого бруствера третьего отделения. Там, где была аккуратная щель с накатом, теперь дымилась развороченная яма. Одного бойца отбросило взрывом — он сидел, мотая головой, из ушей текло, смотрел перед собой и не понимал, где он. Контузило. Кого-то посекло осколками, уже перевязывали. А Владимира — завалило.

Накат блиндажа сложился внутрь, и брёвна с камнями придавили его по грудь. Откапывали уже несколько рук — Хасанов, Колька, ещё двое — расшвыривали землю и камни, не чувствуя, как сами в кровь обдирают ладони. Мальцев был там же — оглушённый, его той же волной шваркнуло о стенку, но он полз и разгребал вместе со всеми, мотая головой, не слыша сам себя.

Я присоединился, и мы вытащили Владимира. Быстро вытащили, минуты за три. Только это уже ничего не решало — увидев его грудь, я все понял. Бревна с камнями переломали ему ребра. Владимир был еще в сознании — смотрел на нас и моргал с удивительным спокойствием на лице.

— Володя, — сказал я, опускаясь рядом. — Мы тут.

— Завалило, что ль? — прохрипел он, и кровь из его рта проделала дорожку в пыли на подбородке и шее. — Вот же… — он закашлялся. — Не по-людски как-то, Вась. Не пулей.

— Лежи, не говори! — одернул его Хасанов, и у меня хватило сил немного удивиться этому порыву обычно молчаливого и спокойного как удав мужика.

— Помолчу, — ответил Владимир, но продолжил говорить. — Командир… Отделение сдаю. Сам решишь, кому… — он помолчал, с бульканьем и хрипом переводя дыхание. — Сережке моему напишите… — всхлипнул. — Чтобы коней больше не порт… — он со свистом выдохнул и замолчал.

Навсегда.

Протянув руку, я закрыл ему глаза:

— Напишу, Володь. Обо всем, напишу.

Поднял взгляд на с горечью глядящих на мертвого бойцов:

— Хасанов, принимай командование отделением!

— Так точно! — уныло козырнул тот.

Колька сидел у стенки. Белый, с разодранными ладонями, и смотрел на меня. Странно, но смотрел без обиды, которую носил в себе с момента назначения командиром Владимира. Понял и принял.

Снаряды и бомбы сыпались еще трое суток. Прямо в щели, под обстрелом, я написал письмо семье Владимира. Тяжело было, и совсем не от усталости и гудящей, невыспавшейся, голодной головы.

«Здравствуй, Сергей», — писал я. — «Пишет тебе командир твоего отца, лейтенант Сидорин. С болью и скорбью пишу тебе, что твоего отца больше нет. Ефрейтор Владимир Сергеевич Бочкарев героически погиб пятого июня при обороне Севастополя. Твой отец был лучшим из моих командиров отделений. Его, третье отделение, во всем Севастополе считалось лучшим. Бойцы слушали его не из устава, а из уважения. Владимир Сергеевич был крепким мужиком, и вся Чапаевская дивизия гордилась тем, что такой воин служил в ее рядах».

Толку с этого всего? Как ни смазывай похоронку, собой она быть не перестанет. Пятнадцать лет пацану. Коней подковывает. Хозяйство держит, зная, что отец даже с фронта за ним приглядывает. А теперь… А теперь ему придется вырасти окончательно.

«Больше всего