Читать книгу - "Мятежник - Геннадий Борчанинов"

— Кажется, собирался, — пожала плечами девушка.

— Мистер Коннолли слишком занятой человек, чтобы тратить своё время на праздные беседы с люмпенами, — поджав губу, процедил её спутник.

Я повернулся к нему, глядя прямо в лицо.

— Насколько я успел его узнать, он скорее предпочтёт общество люмпенов обществу буржуазных выродков, — сказал я. — Но решать это, конечно, ему. Сэр.

Он дёрнул щекой, в его глазах промелькнул гнев, но будучи джентльменом, он тут же принял невозмутимый вид.

— Вы понятия не имеете, с кем разговариваете, мистер…

— Вы не соизволили представиться, — парировал я.

— Прошу вас, перестаньте, — вмешалась мисс О’Ши. — Мистер О’Хара, это мистер Шихи-Скеффингтон, известный писатель и феминист. Мистер Шихи-Скеффингтон, это мистер О’Хара, он… Публицист. Начинающий.

Руки я ему не подал. Он мне тоже.

— Вы могли читать мои статьи, написанные под именем Майкла Джексона, — сказал я, и Шихи-Скеффингтон неприязненно прищурился.

— Да, имел неудовольствие случайно увидеть. Полнейший вздор, — сказал он. — Терпеть не могу милитаристов, а ваши призывы к борьбе только накаляют обстановку. Я убеждённый пацифист и этим горжусь.

— Скажете это британскому солдату, когда он направит на вас винтовку, может, это убедит его сложить оружие, — не скрывая сарказма, произнёс я, и повернулся к девушке, вновь приподнимая кепку. — Рад был увидеться, мисс О’Ши.

Девушка натянуто улыбнулась, и мы разошлись.

Убеждённый пацифист меня скорее повеселил, чем разозлил, я достаточно навидался подобных идиотов, так что близко к сердцу его дебильные изречения не принимал. Пацифизм — продукт совсем других времён, а вот сейчас ситуация требовала браться за оружие и сражаться. Кто к нам с чем зачем, тот от того и того, не мир я принёс, но меч, и так далее.

Хотя уважать идейных людей всегда есть за что, просто не все из них достойны уважения. Вот и Шихи-Скеффингтон меня скорее смешил.

В парк прибывало всё больше и больше народа, постепенно формировалась целая толпа, в центре которой находился неработающий фонтан. Кажется, там и будет трибуна, так что я начал протискиваться туда, выискивая взглядом кого-нибудь из старших по званию, Пирса, Макдону, Дейли или хотя бы Дика Макки.

Зелёную униформу добровольцев я заметил довольно быстро, но это оказался четвёртый батальон, из которого я никого не знал. Однако мне указали, где можно поискать нужных мне людей. Время, кажется, уже близилось к шести вечера, сюда подтягивались люди после работы.

Вообще, политикой здесь было пронизано всё, целиком и полностью, люди обсуждали её на улицах, в пабах, в очередях, следили за новостями, персонами, событиями, делились слухами и сплетнями. Словно в воздухе витало предчувствие грядущих перемен.

И поэтому надо было сделать так, чтобы эти перемены всё-таки произошли. И произошли к лучшему.

Патрик Пирс нашёлся сам, когда забрался на трибуну, я даже не заметил как эту самую трибуну принесли и поставили, но когда он поднялся и возвысился над толпой, мгновенно приковывая к себе сотни взглядов, я начал пробираться к нему поближе. Ровно как и многие другие, кому хотелось послушать лидера Ирландских добровольцев.

Ему даже не понадобилось привлекать всеобщее внимание и просить всех затихнуть. В парке и так повисла звенящая тишина.

— Добрый вечер, дамы и господа! — громко произнёс он с трибуны. — Братья и сёстры! Сыновья и дочери Ирландии!

Голос у него был зычный, уверенный, дикция чёткая. Пирс хорошо умел выступать на публике, и не только со стихами собственного сочинения. Собственно, он и будет провозглашать на Главпочтамте независимую республику, зачитывая вслух Прокламацию.

Слушали его, затаив дыхание. Пирс вещал про семьсот лет рабства, про все предыдущие попытки завоевать свободу, про жестокость английских захватчиков, свободно оперируя датами и фактами. Даже мне любопытно было послушать, а молодёжь, хорошо восприимчивая к описаниям несправедливости, вообще смотрела на Пирса восторженными взглядами. Словно мыши на Гамельнского крысолова, готовые прямо сейчас пойти на штурм Дублинского замка, по первой же команде.

Тягаться с Пирсом мне и думать нечего было, но я всё равно невольно сравнивал его речь и свою, отмечая, что моя речь всё-таки не лучше и не хуже. Она просто другая, и мне всё равно хотелось выступить. Грех не воспользоваться такой возможностью. Я ещё и модифицировал её прямо во время выступления Пирса, так, чтобы она перекликалась с его речью. Чтобы она выглядела экспромтом, а не домашней заготовкой. Экспромты всегда нравятся людям гораздо больше.

Закончил Патрик Пирс призывом вступать в ряды Ирландских добровольцев, и любой, кто мог сложить два плюс два, мог догадаться, что Пирс планирует вооружённое восстание. Или же мне так казалось, потому что я знал это наверняка. Я за время его речи подошёл вплотную к трибуне, которую охраняли ещё несколько моих знакомых из числа добровольцев, и Пирс меня точно заметил.

— А сейчас я попрошу одного из моих новых соратников-добровольцев поделиться своими впечатлениями, — произнёс Пирс и вдруг нагнулся ко мне с трибуны. — Как вас представить? О’Хара или Джексон? Вы готовы?

— О’Хара, Майкл О’Хара, — ответил я. — Всегда готов.

— Майкл О’Хара, боец роты С первого батальона Ирландских добровольцев, — произнёс Пирс.

Я кивнул и забрался на трибуну, заняв его место. Ну, он сам сюда меня позвал. Толпа шушукалась, кто-то растерял весь интерес, стоило только Пирсу спуститься, но большинство ждало, пока я начну говорить. Я откашлялся в кулак, чувствуя, что в горле пересохло.

В толпе я заметил синее платье мисс О’Ши и её удивлённый взгляд, миссис Даффи, которая помахала мне рукой. Заметил Бойла, Маккормика, Коннолли, Дейли, Макки и многих других. Отсюда, с трибуны, можно было видеть всех. А затем я начал говорить, в точности как репетировал.

Поначалу реакция публики была совсем не такой, как я ожидал, все напряжённо разглядывали меня, но затем стрелы моего красноречия достигли цели. Люди кивали, слушая про зверства англичан, про их высокомерие и откровенный нацизм, про искусственно устроенный голод полвека назад, память о котором была ещё жива, про отряды Кромвеля и всё остальное. Я накручивал и накручивал, заводил толпу, методично долбил по одной и той же эмоции — по жажде справедливости и возмездия.

— Наши отцы сражались за свободу! Наши деды сражались за свободу! Наши прадеды! — громко кричал я, подкрепляя каждое слово жестами. — Настало время и нам продолжить их славные традиции!

И я почувствовал, что толпа в моих руках, власть над