Читать книгу - "Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский"

я отчетливо осознал одну простую истину, которая станет моим девизом на долгие годы вперед. Лучше сто раз слетать самому, принимая на себя все риски и неся ответственность за каждое движение штурвала, чем стоять на земле и в бессильном оцепенении смотреть, как летают другие, не имея возможности вмешаться и помочь в критическую секунду.

Я шел рядом с толпой, что несла полковника, чувствуя, как ко мне постепенно возвращается спокойствие, и уже прикидывал в уме насчет парашютов. Пора уже их испытать — будет хоть какая-то возможность спастись в воздухе.

* * *

На торжественный фуршет, организованный по случаю успешного полета Кованько, я оставаться не стал, хотя Стана и пыталась удержать меня, красноречиво описывая достоинства венской кухни и важность светских контактов с высшей аристократией империи. У меня на этот день была запланирована встреча совсем иного рода, которая в перспективе могла иметь для будущего России куда более глубокие последствия, чем даже появление собственного воздушного флота. Оставив Александра Матвеевича купаться в лучах заслуженной славы под присмотром министра иностранных дел, я нанял кэб и велел везти меня в девятый район Вены, на Берггассе, 19.

Именно здесь, в обычном на первый взгляд доходном доме, проживал и принимал пациентов человек, чье имя в моем времени стало нарицательным. Но сейчас, в 1899 году, Зигмунд Фрейд был известен лишь узкому кругу специалистов и считался скорее амбициозным чудаком, чем основателем новой религии под названием психоанализ.

Мой визит, однако, осложнился тем, что доктор, несмотря на предварительную договоренность, был занят — его прием затянулся сверх положенного времени. Горничная в накрахмаленном чепце вежливо пригласила меня подождать в приемной. Устроившись в глубоком кресле с высокой спинкой, я невольно стал невольным слушателем драмы, разворачивающейся за закрытыми дверями кабинета. Сквозь дубовую створку доносились приглушенные, но отчетливые всхлипы, переходящие в неконтролируемые рыдания, и женский голос, захлебывающийся от обиды и невысказанной боли, повествовал о каких-то невыносимых душевных муках.

Доктор Фрейд отвечал ей спокойным, низким голосом, в котором слышалась та специфическая профессиональная выдержка, что способна утихомирить даже самую сильную бурю человеческого отчаяния. В конце концов он убедил даму, что сегодняшний приступ — лишь временное обострение, которое требует дальнейшей проработки на следующем сеансе. Когда дверь наконец отворилась, из кабинета вышла молодая женщина с совершенно опухшим от слез лицом, прижимая к груди скомканный кружевной платок и не глядя по сторонам.

Я невольно проводил ее взглядом и тут же зацепился за одну деталь, которая мгновенно переключила мой мозг из режима сочувствия в режим аналитика. На даме был надет безупречный по крою, но чудовищно тугой корсет, который стягивал ее талию до такой степени, что каждое движение казалось механическим и вымученным. При русском дворе, благодаря моим настойчивым советам, царица и большинство фрейлин уже начали постепенно отказываться от этого пыточного инструмента, переходя к более свободным фасонам, но здесь, в Вене, мода всё еще диктовала свои беспощадные условия.

Глядя на ее неестественно прямую спину и то, как тяжело вздымалась ее грудь при каждой попытке сделать глубокий вдох, я внезапно осознал всю абсурдность происходящего. Вот она, едва ли не главная причина половины всех «женских истерий», с которыми доктор Фрейд пытается бороться с помощью разговоров о детских травмах и подавленном либидо. Постоянное сжатие внутренних органов, невозможность полноценно насытить кровь кислородом, хроническое сдавливание диафрагмы — всё это создает в организме состояние непрекращающегося физиологического стресса, который психика интерпретирует как ощущение вечного заточения и надвигающейся катастрофы. Бесконечные обмороки и нервные срывы были прямым следствием неудобной одежды, превращавшей жизнь женщины в ежедневный подвиг выживания в тесной клетке из китового уса.

— Прошу прощения за задержку, граф, — раздался сухой, но энергичный голос, и я обернулся, увидев в дверях хозяина кабинета.

Зигмунд Фрейд выглядел именно так, как на своих самых известных портретах, хотя в его движениях было гораздо больше жизни, чем на застывших снимках будущего. Его борода была аккуратно подстрижена, а глаза смотрели на мир с такой проницательностью, что казалось, он способен видеть скелеты не только в моем шкафу, но и в шкафах моих далеких предков.

— Проходите, пожалуйста. Надеюсь, ожидание не было слишком утомительным. Кофе, чаю?

— Нет, спасибо. Я не надолго.

Мы прошли в кабинет, который больше напоминал музей археологии, чем медицинский кабинет — повсюду стояли статуэтки древних богов, египетские амулеты и стопки исписанной бумаги. Фрейд усадил меня напротив себя, предложил сигару, от которой я тоже вежливо отказался, и сразу же попытался перейти к делу. Но нет, Фрейд начал расспрашивать меня насчет сегодняшнего полета, о котором уже гудела вся Вена.

— Должен признаться, граф, ваш опыт в качестве пилота меня крайне интересует, — он выпустил струю сизого дыма, задумчиво глядя на кончик сигары. — Расскажите, что чувствует человек, добровольно лишающий себя опоры под ногами и поднимающийся в стихию, которая веками считалась прерогативой богов и птиц? Ощущаете ли вы при этом расширение границ своего «я» или, напротив, вас охватывает первобытный ужас перед бездной?

— Это скорее похоже на концентрацию всех чувств в одной точке, доктор, — ответил я, стараясь не вдаваться в излишний пафос. — В кабине самолета нет места для философских размышлений, там есть только борьба за равновесие и попытка подчинить себе потоки воздуха, которые постоянно пытаются тебя уничтожить.

Мы немного поговорили о самоощущениях пилота, Фрейд даже что-то записал. И наконец, я смог перейти к делу.

— Россия сейчас находится в поиске новых путей развития, в том числе и в области медицины духа, если можно так выразиться. Я уполномочен передать вам официальное приглашение посетить Санкт-Петербург. Царская семья готова обеспечить вам полную финансовую поддержку исследований и гарантировать издание ваших трудов на разных языках большим тиражом.

Фрейд заметно удивился, его брови взлетели вверх, а рука на мгновение замерла с сигарой на полпути к пепельнице.

— Это весьма лестное и неожиданное предложение, граф, — медленно произнес он, тщательно подбирая слова. — Однако что именно вызывает такой интерес к моей скромной персоне со стороны российского престола? Уж не связано ли это с определенными… ментальными проблемами внутри правящей династии? До меня доходили слухи о чрезмерной нервозности некоторых членов вашей императорской семьи и их увлечении мистицизмом.

Я позволил себе легкую, едва заметную улыбку, стараясь сохранить нужную степень уклончивости. Зачем вот так сходу рассказывать про истерики Аликс и мистицизм Николая?

— В любой семье, доктор, а тем более в той, что несет на себе бремя управления огромной страной, всегда найдется