Читать книгу - "Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова"

низким, глубоким, вибрирующим где-то на грани слышимости. Он произносил слова на незнакомом языке — гортанном, резком, но в то же время певучем, похожем на степной ветер, гуляющий в ковыле. Я не понимала ни слова, но звук этого голоса проникал прямо в грудь, отдавался где-то в солнечном сплетении, заставлял сердце биться чаще.

«Да что со мной такое?» — пронеслось в голове, но я не могла оторваться. Стояла как зачарованная, вцепившись пальцами в дверной косяк, и слушала.

Он читал долго. Несколько минут — а может, и больше, я потеряла счет времени. Его голос то взлетал, то опускался почти до шепота, и в нем слышались интонации, которых я никогда не ожидала от сухого канцелярского работника. Страсть. Печаль. Нежность. Словно он сам был не следователем, а кем-то другим — воином, поэтом, любовником, — тем, кто жил до того, как очки и сюртук заменили ему доспехи.

Наконец он замолчал. Я услышала, как закрылась книга, как скрипнуло кресло, как он встал. Я отпрянула от двери, надеясь скрыться в темноте коридора, но было поздно.

— Госпожа Варг, — произнес он, и его голос снова стал обычным, ровным, спокойным. — Входите. Я знаю, что вы здесь.

Я замерла на полушаге. Попалась. Как девчонка, подслушивающая под дверью. Вот позор-то.

Я толкнула дверь и вошла, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Я не подслушивала, — сказала я с порога. — Просто шла мимо. Случайно.

— Конечно. — Он стоял у стеллажа, ставя книгу на место. — И случайно простояли под дверью последние десять минут. Я слышал ваше дыхание.

— У меня был насморк.

— Насморк не вызывает учащенного сердцебиения. А я слышал и его.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Стыдно-то как. Я чувствовала, как заливаюсь краской от корней волос до кончиков пальцев, и радовалась, что в библиотеке полутьма и он вряд ли это заметит.

— Что вы читали? — спросила я, меняя тему. — Я не поняла ни слова. Это оркский?

— Старостепной. Диалект моего клана. — Он провел пальцами по корешку книги. — Это эпическая поэма. «Сказание о Цветке и Ветре». Ей больше трехсот лет.

— О чем она?

Он помолчал, и на мгновение мне показалось, что он не ответит. Что это слишком личное. Но он ответил.

— О любви. О воине, который полюбил женщину из враждебного племени. И о том, как он прошел через степь, через войну, через смерть, чтобы быть с ней.

Я смотрела на него. Без очков, с расстегнутым воротом, со следами усталости на лице — он выглядел иначе. Моложе? Беззащитнее? Я не могла подобрать слово. Но это был не тот Грраш, который зачитывал мне параграфы за обедом. Это был кто-то другой. Кто-то, кого я еще не знала.

— Я думала, оркские сказания — о битвах, — тихо сказала я. — О героях. О подвигах.

— В основном да. — Он обернулся ко мне. — Но не все. У моего народа есть и другие истории. Их редко рассказывают чужакам.

— Почему?

— Потому что война научила нас прятать слабость. А любовь — это слабость. Так нас учили.

Он произнес это просто, без горечи, но от этих слов у меня что-то сжалось внутри.

— Я не считаю, что любовь — это слабость, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — По-моему, это самая большая сила, которая есть.

— Возможно. — Он чуть склонил голову, разглядывая меня с тем самым внимательным, изучающим выражением, от которого я всегда терялась. — Но сила не всегда приносит счастье. Иногда она приносит только боль.

Мы помолчали. Свечи на столике оплывали воском, и свет их колебался от сквозняка, просачивающегося сквозь старые рамы. Тени на стенах дрожали и переплетались.

— Хотите выпить? — вдруг спросил он.

— Что?

— У меня есть бутылка степной браги. Хорошая. Из запасов. Я взял ее с собой… на всякий случай.

— Вы возите с собой бутылку браги на случай допроса?

— На случай бессонницы. — Он чуть улыбнулся. — Я тоже плохо сплю. Особенно в чужих домах.

Я подумала всего секунду. Но решение уже было принято.

— Давайте.

Он кивнул и вышел. Я осталась в библиотеке, стоя посреди комнаты, обхватив себя за плечи. Внутри всё дрожало то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от чего-то еще, чему я не могла дать название.

Он вернулся быстро с бутылкой в одной руке и двумя грубыми глиняными кружками в другой. Мы устроились на полу у книжного шкафа, прислонившись спинами к стеллажам. Грраш разлил брагу — густую, темно-золотистую, пахнущую медом, травами и чем-то еще, терпким и пряным.

— За что пьем? — спросила я, принимая кружку.

— За бессонницу, — сказал он. — Она сводит вместе странных людей.

Я фыркнула и отхлебнула. Брага оказалась крепче, чем я ожидала — она обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Я закашлялась, а Грраш смотрел на меня с легкой улыбкой.

— Осторожнее, — сказал он. — Это не ваш травяной чай.

— Я заметила, — просипела я, вытирая слезы. — Сколько градусов?

— Пятьдесят. Может, чуть больше.

— И вы пьете это… для сна?

— Это помогает расслабиться. А расслабление способствует сну.

— Логично.

Мы выпили еще. Тепло растекалось по телу, развязывая язык и прогоняя остатки неловкости. Я смотрела на Грраша — на его профиль в полутьме, на то, как он держит кружку длинными пальцами, на то, как свет свечей играет на его лице.

— Можно вопрос? — спросила я.

— Задавайте.

— Почему вы ушли с военной службы?

Он долго молчал, глядя в темноту за окном. Я уже решила, что он не ответит, когда он заговорил — тихо, размеренно, словно читая вслух страницу из какой-то невидимой книги.

— Я был хорошим воином. Очень хорошим. Мой отец гордился мной. И мой клан гордился. Я прошел три кампании на южной границе, а потом — Пограничную войну. Я убивал людей. Много людей. Я был быстр, силен и беспощаден. Меня называли Кровавым Клыком.

Я вздрогнула. Это имя я слышала. Его шепотом передавали ветераны, вернувшиеся с границы. Говорили, что Кровавый Клык вырезал целый отряд королевской пехоты в ущелье Трех Холмов. Говорили, что он не оставлял пленных.

— Это были вы? — спросила я.

— Да. — Он не отрывал взгляда от окна. — Ущелье Трех Холмов. Двадцать три человека. Я помню каждого. Помню их лица. Помню, как они кричали. Помню запах крови на снегу.

Я молчала. Внутри росло что-то тяжелое — не страх, нет. Скорее горе. Горе за тех двадцать три человека, за их семьи, за него самого.

— После той битвы, — продолжал он, — меня наградили. Дали звание, земли, уважение клана. А я не мог спать. Каждую ночь видел их лица. И