Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 9 - Данияр Саматович Сугралинов"

над ним. Аслан, хлопнув третью, повернулся к Сашке и уточнил, откуда тот, а узнав про Чехию, сильно оживился и стал со смехом рассказывать, как ездил на турнир в Прагу и заблудился в трамваях. Сашка усмехнулся и заметил, что в пражских трамваях заблудиться могут все, даже местные.

Кира сидела справа от меня, обхватив обеими ладонями чашку чая, и задавала вопросы по врачебной части.

— Вот ты говорил, что мозг с возрастом стареет, — сказала она. — А можно ли обратить вспять возрастные изменения?

Завтра я собирался писать доклад ровно на эту тему, так что ответил не задумываясь:

— Понимаешь, Кира, отдельные механизмы старения уже обращали в эксперименте. Мозг пластичнее, чем считалось полвека назад, и на уровне нейронных связей реверсия не фантастика, а скорее вопрос методологии.

Кира замерла с чашкой на полпути ко рту и посмотрела на меня, чуть наклонив голову.

— Я знаю место, где кофе варят всю ночь, — внезапно сказала она. — Поехали туда, расскажешь.

— В другой раз, — мягко ответил я и непроизвольно зевнул. — Извини, вторую ночь без сна. А мне еще доклад для конференции писать.

Она не обиделась, только чуть сузила глаза, словно пометила что-то на будущее.

— Тогда запиши мой номер, — лукаво щурясь, попросила она. — На случай, если передумаешь или если тебе понадобится фотограф-репортажник с антисептиком в сумке.

Я достал телефон и записал под ее диктовку. Разговаривать с ней было на удивление легко: она схватывала мысль на полуслове и вела дальше, не дожидаясь, пока ей разжуешь, и я поймал себя на том, что жалею об отказе, хотя мне и без того хватало приключений на один вечер. Вернее, на последние сутки.

Через стол от нас Даша придвинулась к Сашке, положив подбородок на сцепленные пальцы, и негромко спрашивала о чем-то, ненавязчиво и без нажима. Он слушал, не отстраняясь, но и не подаваясь навстречу, а потом покачал головой.

— Даш, ты чего, я же женат, — сказал он и почему-то посмотрел на меня. — И люблю жену.

Даша моргнула и с натугой рассмеялась.

— Ну и дурак, — сказала она и тут же махнула рукой. — Шучу, шучу. Повезло твоей жене, передай ей от меня. Но номер мой все-таки запиши…

Леха и Вика тем временем уткнулись каждый в свой телефон, по очереди хохоча над чем-то на экране, и в какой-то момент обменялись контактами, после чего окончательно окуклились в своем пространстве только для них двоих. Елисей с ярко-розовыми ушами сидел рядом с ними, грел в ладонях рюмку коньяка и тихо улыбался.

Через полчаса кавказцы начали собираться. Гоча расплатился по счету, наотрез отказавшись от наших денег, обнял меня на прощание и стиснул плечо. Аслан молча пожал мою руку одним коротким крепким движением. Магомед и Руслан, прощаясь, широко улыбались и приглашали в Махачкалу.

Следом засобирались девушки, и Даша помахала Сашке через стеклянную дверь, а Вика послала Лехе воздушный поцелуй, на который тот ответил шутовским поклоном.

Мы вышли их проводить.

Кира задержалась у такси. Уже из открытой двери она оглянулась.

— Как выспишься, Сережа, обязательно позвони, — сказала она. — Я угощу тебя кофе. Или ужином. А ты мне расскажешь про реверсию нейронных связей. С объяснениями.

Дверь захлопнулась, такси тронулось и уехало в снегопад.

Мы остались вчетвером на пустой улице, и после караоке, коньяка, драки и патруля ватная тишина навалилась разом, как будто кто-то выключил звук. С неба все так же щедро сыпало, фонари тускло горели через один, и на всем тротуаре не было ни машин, ни прохожих, только наши нечеткие следы, которые тут же заносило белым.

Мы решили немного пройтись продышаться, прежде чем разъезжаться. Я собирался в отель, который забронировал еще из Казани онлайн.

Шли, обсуждая перипетии вечера, причем больше всего делился впечатлениями Елисей, который выступал весь вечер независимым наблюдателем от партии лопоухих.

Вскоре Леха нашел скамейку под козырьком закрытого цветочного магазина, смахнул снег рукавом пиджака и с кряхтением сел, вытянув ноги. Мы подтянулись следом, и с полминуты никто ничего не говорил, потому что после такого вечера тишина казалась единственно правильным продолжением.

Сашка сидел, привалившись к спинке и запрокинув голову, и смотрел в небо, откуда сыпал и сыпал снег. Потом бросил на меня взгляд и негромко, ни к кому не обращаясь, задумчиво произнес:

— А я вот думаю, что отец мой тоже такой был. Спокойный, никогда не кричал, даже голос не повышал, а все почему-то слушали. И слушались. Харизма такая.

Леха, не поняв, о ком он, но уловив тему, повернулся к нему и фыркнул.

— У меня батя автослесарь, — сказал он. — Просидел сорок лет в одном гараже. Когда я в институт решил поступать, он посмотрел на меня как на больного и говорит: иди лучше ко мне, сынок, руками научу работать, а не бумажки эти твои перекладывать. В гараже дело верное, лучше синица в руках…

— И что? — спросил Сашка.

— Что-то… Закончил я универ, пошел в аспирантуру, — пожал плечами Леха. — А отец теперь всем соседям по гаражам рассказывает, что сын у него ученый. Хвастается, блин.

Сашка хмыкнул, и даже Елисей улыбнулся, коротко, одним уголком рта.

— А у тебя? — спросил Леха, повернувшись к нему.

Елисей помолчал, прежде чем ответить, и принялся вертеть в пальцах зажигалку, хотя никто из нас не курил. Похоже, прихватил чью-то со стола.

— Папа ушел, когда мне было двенадцать, — сказал он тихо. — Другая семья, другой город. Звонит на день рождения. Иногда забывает.

Леха положил ему руку на плечо и ничего не добавил.

Сашка подался вперед, уперся локтями в колени и уставился на свои ботинки, облепленные мокрым снегом.

— Мой тоже ушел, но потом. Когда матери не стало. И я ему сказал, что он предал ее, — проговорил Сашка глухо и тяжко вздохнул. — Прямо в лицо сказал, выплюнул прям. А он стоял и молчал. И я уехал и больше не позвонил. И не слышал его больше никогда. Он звонил, а я не отвечал. Не хотел. — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — А потом он умер.

Снежинки оседали на его темные волосы и сжатые кулаки, а он не стряхивал, будто не замечал.

— И вот теперь я тут сижу пьяный и рассказываю это незнакомым людям, — сказал он, и в голосе была злость, направленная