Читать книгу - "Чужие степи. Часть 11 - Клим Ветров"

теперь это проблема. В совпадения я не верю, и то что он каким-то образом выследил меня — факт.

* * *

Дома я долго не мог уснуть. Сидел на кровати, слушал, как тикают часы на стене, как ветер гуляет в сломанных воротах. Потом, уже под утро, всё же провалился в сон. Тяжёлый, липкий, полный теней.

Во сне, — наверное во сне, я открыл глаза и увидел деда. Он стоял перед кроватью, в своих лоскутьях, с палкой в руке. Только лица не было видно — вместо него серая муть, как в болотном мире.

— Дед? — спросил я. — Ты жив?

Он протянул руку — сухую, в коричневых пятнах.

— Верни, — сказал он. — Верни медаль.

Дедова медаль лежала у меня в куртке, во внутреннем кармане.

— Забирай, — сказал я.

Дед кивнул. Поднялся, подошёл к стулу, где висела куртка. Я не видел, как он достал медаль, но слышал, как звякнул металл. Потом он повернулся ко мне, и в серой мути лица я на секунду увидел глаза — живые, светлые.

— Не поминай лихом, — сказал он и просто растворился в темноте.

Я проснулся. Лежал, глядя в потолок, не понимая, что из того, что я видел, было сном. Потом вспомнил про медаль. Встал, подошёл к куртке, запустил руку во внутренний карман.

Пусто.

Потерял? Нет, когда вешал куртку, она была в кармане. Значит, дед на самом деле приходил. Значит, он жив. И хотя в этом мире само понятие жизни условно, данное открытие меня весьма порадовало.

Умывшись, и не найдя ничего чем можно было бы перекусить, я оделся и вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось, но грело слабо. Во дворе было тихо — только ветер шуршал в ветвях карагача, да где-то неподалеку лаяла собака.

Усевшись на крыльце, я закурил, жалея, что сигарет осталось совсем мало. Перед глазами сами собой встали залежи в магазинах мира «пятёрочки». Попаду ли я снова туда? Или всё, что осталось, — это мир ротмистра и серый?

При мыслях о «родине» я поёжился. Зиму никогда не любил, а там теперь это основное время года.

Я назвал этот мир «серым» — за небо, за снег, за пепел, который годами оседал на руинах. Но когда-то он был другим. Зелёным. Шумным. Живым. Я родился там. Вырос. Там у меня были друзья, работа, дом. Там остались могила матери и отца, которые я навещал лишь в годовщины, потому всегда не хватало времени.

И теперь я не хочу туда возвращаться.

Не хочу. Могу себе в этом признаться. Тот мир мёртв. Он выжжен, разорван, залит радиацией. Там нет ничего хорошего. Там выжившие разводят крыс, считая их мясо деликатесом. Там почти ничего не осталось. Там люди живут в подвалах и бункерах, боятся выходить на поверхность без дозиметра, считают каждый глоток чистой воды. Там нет ни будущего, ни надежды. Только бесконечная война за клочок земли, где ещё можно что-то вырастить.

А еще я боюсь.

Боюсь, что протоптал дорожку, и если те, кто там, на той стороне, имеют нужные технологии, они наверняка смогут вычислить координаты.

Я ведь хоть и не знаю, как работает переход, но за эти месяцы кое-что понял.

Перейти можно там, где тонко. Где ткань между мирами уже порвана, истончена, прожжена. Как прогоревшая тряпка — дунешь, и дыра становится больше.

Но есть исключение. Болотный мир.

Там всё иначе. Я не знаю, почему так. Может, потому что этот мир сам по себе — дыра.

В которой можно просто бродить за дикарями. Они регулярно открывают проходы, как трамваи ходят по маршруту — просто потому что так надо. Шагнул за одним — и ты в «Пятёрочке». Шагнул за другим — в снегу по колено. Шагнул за третьим — в руинах, где воют ветры и радиоактивная пыль скрипит на зубах.

Дикари — это ключи. Или проводники. Или просто часть механизма, который древнее, чем все миры вместе взятые. Я не знаю, кто их создал. Может, никто. Может, они сами себя создали, когда первый мир разорвало на куски. Они собирают хлам, таскают железо, радиоактивное, мёртвое. Подпитываются им. Живут им.

А болотный мир — это их дом. Их база. Их вокзал.

Если так подумать, то он и есть шлюз. Узел. Центр. Там сходятся все нити. Оттуда можно попасть куда угодно, если знать, за кем идти. Или если есть прибор, который эти нити видит.

Но теперь стойбище разорено. Дикари исчезли. Дед пропал. Тело на камне — знак. Кто-то охотится за ними. За возможностью ходить между реальностями.

И я боюсь, что это те, с моей родины. Те, у кого есть дроны, самолеты, ПТУРы, современные бронетранспортёры. Они не хотят жить в умирающем мире, поэтому ищут место, где радиации нет. И это место здесь, у нас.

Мне, в общем, не жалко. Наша степь большая. Места хватит всем. Земли много, целая планета. Можно разойтись, не толкаясь локтями. Но люди так устроены что не смогут жить мирно. Мы всегда делим. Моё — не твоё. Этот колодец — наш. Эта дорога — наша. А если кто-то приходит со стороны, сразу встаёт вопрос: кто тут главный? Кто устанавливает порядок? Кто раздаёт блага и заставляет работать?

И если завтра из серого мира явятся не жалкие горстки выживших, а организованная армия — с техникой, с заводами, с ядерным оружием, — они не попросятся по-соседски. Они скажут: «Здесь теперь наша территория». И тогда начнётся очередная война. А если у них есть ядерное оружие, а у них оно наверняка есть, — то всё повторится. И наша степь станет такой же серой и мёртвой, как остальные реальности.

Я не хочу туда возвращаться. Но если они придут сюда — выбора не будет. Будут ворота, через которые войдёт смерть. А я буду тем, кто эти ворота открыл.

* * *

Твердохлебова я нашёл в новом штабе — очередном блиндаже, замаскированном под сарай. Я постучал, толкнул дверь.

После улицы внутри было темно, глазам потребовалось несколько секунд чтобы привыкнуть, прежде чем различить подробности. Твердохлебов был один, он сидел за столом, курил трубку и пил чай из гранёного стакана. Перед ним лежала карта, придавленная по углам консервными банками. Увидел меня, он отставил стакан в сторону.

— Случилось что?

— Случилось, — сказал я.

И рассказал про немца. Про то, как он напал, как мы дрались, как он ушёл.

Твердохлебов слушал, не перебивая.