Читать книгу - "Чужие степи. Часть 11 - Клим Ветров"

сапогами. Посмотрел на пустое место, где только что висел портал, потом на меня, потом на огород. Молчал.

— Это всё? — спросил он.

Я кивнул.

— Привезли?

Я снова кивнул.

— Олег?

Я пожал плечами.

Он больше ничего не спрашивал. Стоял рядом, смотрел, как я сворачиваю провода — виток за витком, — отключаю генератор, убираю прибор в кейс. Потом, когда я закончил, положил руку мне на плечо, сжал.

Ушёл. Сапоги заскрипели по земле, потом стихли.

Остальные тоже разошлись. Грузовики укатили к госпиталю, оставляя за собой сизые выхлопы. Люди, что ждали у портала, потянулись следом — кто-то молча, кто-то переговариваясь вполголоса.

Солнце поднялось выше, светило в глаза, но грело слабо. Я сидел на крыльце, смотрел на перепаханный огород, на сломанный забор, на глубокие колеи, уходящие в проём, где ещё недавно висел портал. Пять танков ушли. Ни один не вернулся.

Я стал считать. Цифры в голове не складывались, прыгали, путались, но я заставил себя.

Пять экипажей. В каждом — по четыре человека, а то и пять. Двадцать пять танкистов. Все знали, куда идут. Все согласились. И ни один не вернулся.

Миномётчики. Два грузовика, пять расчётов. Я не знал точно, сколько их было. Много. Человек пятнадцать, наверное. Все станичники. Те, кто держал периметр, кто воевал и выжил.

Снайперы. Десять человек. Зимин и его ребята. По словам Твердохлебова, самые лучшие стрелки. Все остались там.

Пехота. Двадцать человек во втором грузовике. Тоже не все вернулись. Сколько их полегло на складе, сколько — при отходе? Пять? Десять? Я не знал. Не считал.

Всего из тех, кто заходил в портал, вышла максимум пятая часть.

Я смотрел на сломанный забор и думал. Лекарства теперь есть. Радиопротекторы, антибиотики, обезболивающие. Бинты, жгуты, ампулы. Этого добра хватит на сотни, может, на тысячи человек. Облучённые выживут. Те, кто лежал в палатках за рекой, кто уже прощался с жизнью — теперь встанут. Я знал это. Понимал головой.

Но легче не становилось.

Что я скажу Ольге? — думал я. Как мне смотреть ей в глаза? Что сказать? Что он не вернулся? Что я его бросил? Что я выскочил из портала, а он остался там?

Я достал сигарету из новой пачки — той, которую обещал Олегу. Закурил. Дым уходил в светлое небо, таял, растворялся.

Тишина. Мертвая, пустая тишина. И только стрелки на наручных часах — тик-так… тик-так…

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Я бросил её, прикурил новую. Рука дрогнула — спичка сломалась. Со второй прикурил.

В голове было пусто. Не то чтобы мысли кончились — они даже не начинались. Ни планов, ни идей, ни даже простого «что делать дальше». Только тяжесть во всём теле и тупая, ноющая пустота где-то в груди.

Солнце поднималось всё выше. Степь за двором светлела, теряла серость, но тепла не прибавлялось. Или я его не чувствовал.

Просидел я так, наверное, долго. Может, час. Может, два. Молча, глядя на сломанный забор, на гусеничные колеи, на раздавленную картошку, которая уже никогда не вырастет. Потом всё же поднялся. Ноги затекли, тело не слушалось, но я заставил себя встать, спуститься с крыльца, пройти через проём в сломанном заборе. Шёл медленно, сам не зная куда. Но ноги понесли к госпиталю.

Там всё кипело. У крыльца толпились люди, сёстры выбегали, вбегали, хлопали дверями. В коридорах не протолкнуться — носилки, капельницы, раненые, больные. Кто-то стонал, кто-то звал маму, кто-то молча смотрел в потолок.

Я прошёл в сестринскую — Ани не было.

— Аня где? — спросил я у первой попавшейся сестры.

— В третьей, — бросила она на ходу, даже не затормозив. — Операция.

Я кивнул. Постоял, глядя на суету, на людей, которые спешили, спасали, вытаскивали с того света. Лекарства работали. Всё было не зря. Но легче не становилось.

Выйдя на крыльцо, я осмотрелся, сел на камень, на котором последнее время сидел Олег, «карауля» сына. Камень был холодный, шершавый, в рытвинах. Я провёл по нему рукой, будто надеясь почувствовать что-то, что осталось от друга. Ничего. Только холод.

И тут на крыльцо вышла Ольга. Я её сначала не узнал — она вся была чёрная, серая, будто выгоревшая изнутри. Лицо белое, глаза пустые, губы трясутся. Стояла сгорбившись, смотрела куда-то в пустоту. Не плакала. Не кричала. Просто стояла, и от этого было ещё страшнее.

Я поднялся.

— Ольга, — позвал я.

Она не услышала. Или услышала, но не поняла. Я подошёл ближе, взял её за плечо.

— Оль…

Она медленно повернула голову, посмотрела на меня. В глазах — ничего.

— Что? — спросила она. Голос сел, охрип, будто она долго кричала, но никто не слышал.

— Что случилось?

Она смотрела на меня, и я уже знал ответ, ещё до того, как она сказала.

— Дима, — выдохнула она. — Сынок. Он… он только что…

Не договорила. Не смогла. Губы задрожали, лицо сморщилось, и она, наконец, заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи тряслись. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их.

Я стоял, смотрел на неё, и в голове вдруг что-то щёлкнуло. Не мысль — толчок. Импульс. Я схватил её за плечи, заставил посмотреть на себя.

— Кто знает? — спросил я. — Кто знает, что он умер?

Она смотрела непонимающе, мотала головой, пыталась вывернуться.

— Кто знает? — повторил я. — Ольга, кто видел?

— Никто, — выдавила она. — Никто не знает. Я только что… я сидела с ним, он дышал, а потом… потом перестал. Я побежала за врачом, но… никого не было, все в операционных… я вернулась, а он… — она всхлипнула. — Я никому не сказала. Не успела.

— Стой здесь, — сказал я. — Никуда не ходи и никому ничего не говори.

Я не ждал ответа. Рванул в госпиталь, проскочил коридор, свернул. Мальчишка лежал на койке, лицо спокойное, бледное, руки сложены на груди. Так и не поймёшь, что он мёртв.

Откинув простыню, я подхватил тело на руки. Оно было лёгким, почти невесомым. Голова безвольно запрокинулась, но я придержал. Никто не остановил меня — наверное, думали, так надо. Я вынес пацана на крыльцо.

Ольга стояла, где я её оставил. Увидела сына у меня на руках, охнула, прижала ладонь ко рту.

— За мной, — сказал я.

Она пошла, не спрашивая.

Я свернул в первый попавшийся дом — разбитый, пустой, с выбитыми окнами и сорванной дверью. Пол скрипел под