Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

него необходимость использования стерилизатора для всех инструментов, использования спирта и чистых простыней.

— Я помню всё, что вы мне говорили и чему учили, Андрей Петрович, — серьезно ответил он. — Промывание рук по вашему методу, зажим пуповины… Ваши познания в акушерстве порой пугают, но они логичны. Я принимал роды сотни раз, но ваша уверенность в чистоте… она дает мне надежду, что всё пройдет гладко.

Я закрыл глаза, вспоминая ту смену в Петербурге, когда нам пришлось принимать роды прямо в салоне старенькой «Газели» на обочине КАДа. Дождь, вой сирен, скользкие руки и первый крик младенца, перекрывший шум мотора. Тогда у меня были медикаменты и связь с госпиталем. А здесь… здесь у меня был только мой опыт и человек с деревянной трубкой.

— Она ведь не усидит на месте, — я потер переносицу. — Каждое утро прется в контору. Мазут, дым, нервы…

— Это её жизнь, Андрей, — Казанцев положил руку мне на плечо. — Вы дали ей смысл не просто быть женой при заводчике, а быть творцом. Не лишайте её этого сейчас. Просто следите, чтобы она не переутомлялась. А за медицину… за медицину будем отвечать мы с вами.

Я вышел из лазарета, щурясь от яркого осеннего солнца. Со стороны мастерских доносился мерный стук молотов. Жизнь на прииске кипела, золото мылось, дизели урчали, готовясь к зиме. Но теперь всё это имело совершенно иной вкус. Каждое мое решение, каждый новый чертеж теперь проходили через призму этого маленького человечка, который еще даже не родился, но уже стал центром моей личной вселенной. Я буду готов. Клянусь, я вырву их обоих у этого сурового века, чего бы мне это ни стоило.

* * *

Я стоял в лазарете, сжимая в руке тонкий стальной зажим. Металл, выплавленный Архипом из особой марганцевой партии Кузьмича, холодил ладонь, но его зеркальная поверхность казалась мне самым прекрасным, что мы создали на этом прииске. Это была настоящая нержавейка — или нечто максимально к ней близкое. В моей прошлой жизни такие инструменты были обыденностью, расходным материалом, который выбрасывали пачками. Здесь же каждый изгиб браншей, каждый щелчок кремальеры стоил нам недель работы и десятка испорченных заготовок.

Казанцев наблюдал за мной, потирая переносицу. Его очки, треснувшие по диагонали, поблескивали в свете керосиновой лампы. Доктор выглядел озадаченным, глядя на то, как я в очередной раз инспектирую подготовленную родильную палату.

— Андрей Петрович, голубчик, вы четвертый раз пересчитываете простыни, — мягко заметил он, поправляя поношенный ланцет на подносе. — Всё выварено в щелоке, высушено на самом злом солнце и проглажено так, что ни одна пылинка не выжила. Инструментарий ваш… диковинный, признаться, но я его прокипятил лично. Тридцать минут, как вы и требовали.

Я промолчал, проводя пальцем по краю стерильной марлевой салфетки. Казанцев не понимал моей паранойи. Для него «чисто» — это когда нет видимой грязи. Для меня — это отсутствие невидимого врага, который в этом веке косил рожениц тысячами. Сепсис не смотрит на чины и количество намытого золота. Ему плевать на мои дизели и политическое покровительство великого князя.

— Спирт, Игнатьич. Тот, что из последней перегонки, — я обернулся к врачу. — Проверь еще раз герметичность бутылей. Чтобы к моменту икс у нас было ведро антисептика, а не выдохшаяся водица. И повязки… они должны быть в закрытом коробе.

— Сделаем, всё сделаем, — Казанцев вздохнул, но в его глазах я видел искреннее уважение, слегка смешанное с опаской. — Признаться, я за всю практику в Петербурге такой подготовки не видел. Вы словно к сражению готовитесь, а не к таинству рождения.

— Это и есть сражение, — отрезал я, убирая зажим в металлический бокс. — Сражение, в котором у меня нет права на поражение. Осложнения, кровотечение, инфекция… В моем распоряжении нет переливания крови и антибиотиков, Игнатьич. Только чистота и эти железки.

— Про переливание крови я слышал, — ответил Казанцев, — а вот что за антибиотики — даже не знаю. Андрей Петрович, всё будет хорошо! Успокойтесь вы в конце концов.

Я вышел из лазарета, чувствуя, как под ложечкой противно сосет от подступающей тревоги. Мои знания фельдшера скорой помощи, которые раньше казались незыблемым скальпелем, здесь ощущались тупым кухонным ножом. Я помнил алгоритмы, видел десятки родов, в конце концов ассистировал, но всегда — за спиной была реанимация, окситоцин в ампулах и возможность вызвать вертолет. Здесь, в глубине уральских лесов, я был высшей инстанцией. И это пугало до дрожи.

Дома меня встретил густой аромат трав и меда. На кухне хозяйничала Марфа. Она поставила на стол дымящийся горшок.

— Пей, касатик, — она кивнула на кружку, не оборачиваясь. — Тебе сейчас спокойствие надобно пуще, чем Анне Сергеевне. Она-то в силе, а ты вон — лица на тебе нет, одни глаза горят недобро.

— Что это, Марфа? — я принюхался к горьковатому пару.

— Отвар из корней, для крепости духа, — она наконец повернулась, вытирая руки о передник. — И за Анну не переживай. Я ей свой сбор даю, чтоб кости мягче были, чтоб дитё шло легко. Мы тут в тайге по-своему привыкли.

Она кивнула на угол стола, где лежало берестяное туесо. Внутри я обнаружил сушеные ягоды морошки и темный, почти черный мед с терпким запахом хвои.

— Елизар принёс, — пояснила Марфа. — Сказал, жене твоей надобно силы копить. Он за вас молится по-своему, Андрей Петрович. Редко он так к мирским-то… видать, признал совсем за своих.

Я коснулся шершавой бересты. Этот дар от старого ворчливого старовера стоил больше, чем любая вежливая отписка губернатора. Здесь, где каждый человек на счету, такие жесты весили пудами.

Вечером я застал Аню в нашей комнате. Она сидела у печи, положив одну руку на живот, а другой медленно перелистывая какой-то отчет. В отблесках огня она казалась монументальной и одновременно хрупкой.

— Опять ты за своими бумагами, — я подошел сзади, осторожно обняв её за плечи. — Степан подождет, налоги не убегут. Тебе отдыхать нужно, Ань.

Она перехватила мою руку, прижимая её к своему боку. Я почувствовал отчетливый, сильный толчок изнутри.

— Он сегодня весь день пинается, — Аня улыбнулась, и эта улыбка на мгновение разгладила все мои страхи. — Наверное, слышит, как в цеху молоты бьют. Настоящий заводчик растет, Андрей.

Она помолчала, глядя на пляшущие языки пламени, а потом вдруг произнесла серьезно:

— Перестань ходить вокруг меня кругами, Андрей.