Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

Я накрыл её теплую ладонь своей и кивнул. На следующий день я сел писать ответ. Строго, по существу, без лишних восторгов. Поблагодарил за доверие. Коротко, в цифрах расписал текущий моторесурс наших дизелей, метраж уложенной железной дороги на Тагил.

Через пару часов курьер умчал обратно, увозя мое послание в Петербург. Я долго стоял на крыльце, глядя, как пролетка растворяется в сизой таежной дымке. Мое прошлое — вой сирен скорой помощи, холодная пластиковая панель «ТРЭКОЛа» и бесконечная тундра двадцать первого века — сейчас казалось мне странным, иллюзорным сном. Сном, от которого я окончательно и безвозвратно проснулся под стук кувалд моего собственного завода.

Глава 10

Я возвращался домой, когда над прииском уже сгустились плотные, чернильные сумерки. Сапоги привычно вязли в липкой грязи, а в ушах всё ещё стоял гул станочного парка. Плечи ломило от усталости, пальцы, со въевшимся мазутом и металлической пылью, плохо слушались, но внутри горело тихое удовлетворение — новый редуктор встал как влитой. Я толкнул тяжелую дверь нашего дома, ожидая привычного запаха травяного чая и тепла натопленной печи, но вместо этого меня встретила странная, звенящая тишина.

В гостиной горела всего одна лампа, выкрученная на самый минимум. Аня сидела в кресле у окна, сжавшись в комок. Она даже не подняла головы, когда я вошел. Я сбросил промасленную куртку прямо на сундук и шагнул к ней, чувствуя, как внутри мгновенно натянулась тревожная струна.

— Ань? Ты чего в темноте? — я присел рядом на корточки, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Она всхлипнула. Плечи её мелко задрожали, и этот звук ударил по мне сильнее, чем взрыв парового котла. Я коснулся её колен, и она внезапно разрыдалась — открыто, навзрыд, закрыв лицо ладонями. У меня внутри всё похолодело. Мозг, привыкший к четким алгоритмам скорой помощи, начал лихорадочно перебирать варианты: болезнь? Плохие новости из Петербурга? Кто-то обидел?

— Ну всё, всё, маленькая моя, — я осторожно обнял её, чувствуя, какая она сейчас хрупкая под тонкой тканью домашнего платья. — Рассказывай. Что случилось? Кто посмел?

— Андрей… я… — она задыхалась от слез, слова вылетали рваными клочьями. — Я не знала… я боялась, что ты… что сейчас не время. У нас ведь завод, Алтай, эти машины…

— О чем ты, Ань? Какое время? — я погладил её по волосам, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Андрей, я… в интересном положении, — выдохнула она, уткнувшись мне в плечо. — Уже четыре месяца. Я сначала думала — хворь какая, или от нервов. А теперь чувствую… Андрей, там внутри…

Она замолчала, судорожно выдохнув, и я замер. Мир вокруг на мгновение перестал существовать. Исчезли запахи солярки, шум прииска, политические интриги и чертежи дизелей. Остались только мы двое в полумраке комнаты. Четыре месяца. Мой мозг фельдшера мгновенно высчитал сроки, физиологию, риски. А потом пришло осознание — чистое, первобытное, сносящее все преграды.

— Анютка… — я отстранился, заставив её посмотреть мне в глаза. — Ты из-за этого плакала? Глупая ты моя девчонка. Ты серьезно думала, что я могу расстроиться?

— Я думала, это будет обузой для дела, — прошептала она, размазывая слезы по щекам. — Ты ведь так горишь всем этим…

— Да к черту дело, если в нем нет нас! — я подхватил её на руки, кружа по комнате. — У нас будет первенец! Ты понимаешь? Настоящий, маленький Воронов. Или Воронова. Моя ты радость…

Я целовал её мокрые глаза, щеки, лоб, чувствуя, как из горла вырывается дурацкий, почти истерический смех облегчения. Аня наконец улыбнулась сквозь слезы, несмело коснувшись моей щеки. В этот миг я был готов свернуть горы голыми руками, построить не просто завод, а целую империю, лишь бы им двоим было в ней тепло и безопасно.

Осень навалилась на Урал внезапно, окрасив тайгу в золото и медь. К октябрю Аня была уже на шестом месяце. Живот её заметно округлился, изменив походку — теперь она ходила плавно, чуть отклонившись назад, словно неся перед собой величайшее сокровище мира. Но характер моей жены оказался крепче демидовской стали.

— Анна Сергеевна, сядьте немедленно, — я в очередной раз ворвался в контору, обнаружив её у высокого стола с чертежами. — Лебедев сам разберется с допусками. Тебе нужно ноги разгрузить.

— Андрей, не ворчи, — она даже не обернулась, методично поправляя линию на ватмане. — Если я сейчас не проверю расчеты передаточных чисел, Мирон завтра наточит лишнего. У меня голова работает, а не живот. И вообще, свежий воздух и умственный труд полезны для развития плода.

Она обернулась и озорно подмигнула мне. Выглядела она потрясающе: кожа стала словно фарфоровой, глаза сияли каким-то внутренним, спокойным светом. Но я, глядя на неё, чувствовал, как в животе завязывается тугой узел тревоги.

Я слишком хорошо знал изнанку этого века. Мой медицинский диплом из двадцать первого столетия сейчас казался мне проклятием. Я помнил статистику. Я знал, что такое родильная горячка в мире, где врачи только начинают догадываться о пользе мытья рук. Я знал, что такое отслойка плаценты или эклампсия, когда под рукой нет реанимационного набора, окситоцина и стерильной операционной. Каждую ночь я лежал в темноте, слушая её ровное дыхание, и в голове прокручивались кадры из моей прошлой жизни на скорой.

— Казанцев! — я зашел в лазарет, едва дождавшись восьми утра. — Докладывай. Как она?

Доктор Казанцев, наш новый приобретенный «кадр», аккуратно протирал линзы очков. Он был человеком старой закалки, но с пытливым умом, который сразу оценил мои «странные» познания в анатомии.

— Андрей Петрович, вы изволите изводить и себя, и супругу, и меня заодно, — мягко проговорил врач, надевая очки. — Состояние Анны Сергеевны образцовое. Пульс наполненный, отеков нет, плод занимает правильное положение. Я слушал сердцебиение сегодня утром — стучит, как хорошие карманные часы.

Он продемонстрировал мне свой стетоскоп — простую деревянную трубку, отполированную до блеска. Я смотрел на этот примитивный инструмент и едва сдерживал рычание. Мне хотелось КТ, УЗИ, допплерографию. Мне хотелось быть уверенным на сто процентов, а не полагаться на «чутье» и кусок дерева.

— Слушай, Игнатьич, — я присел на край его стола, понизив голос. — Давай еще раз пройдемся по алгоритму. Если кровотечение — что делаем? Если слабость родовой деятельности — тогда что?

Казанцев вздохнул, привыкший к моим допросам. Мы часами обсуждали с ним асептику и антисептику. Я буквально вдалбливал в