Читать книгу - "Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард"

глубине души вы рассчитываете на какой-то сбой, – с иронией отметил Нил. – И на какой же, интересно знать? На отказ продолговатого мозга?

– Бросьте, доктор, – отмахнулся Морли. – Психометрические тесты и в этом случае ничего настораживающего не выявили. Никаких травм. – Он уставился на стену, а затем оглянулся на Нила. – Да, по осторожной оценке, я бы сказал, что у вас все получилось.

Нил наклонился вперед, опершись на локти. На скулах у него вздулись желваки.

– Думаю, я более чем преуспел. Блокирование мозговых синапсов устранило многое из того, что, как я думал, все еще будет сказываться: причуды и комплексы, мелкие агрессивные фобии, негативные изменения в психическом состоянии. Большинство из этих нежелательных симптомов исчезло или, по крайней мере, не фиксируется тестами. Однако это второстепенные цели. Благодаря вам, Джон, и всем остальным членам команды мы поразили главную мишень.

Морли что-то пробормотал, но Нил продолжил своим трескучим голосом:

– Никто из вас еще не осознает, но это такой же большой шаг вперед, как и тот, что первый стегоцефал сделал из моря в девонском периоде, триста миллионов лет назад. Наконец-то мы освободили разум – силой вытащили его из этого архаичного отстойника, называемого сном, из его ежевечернего убежища в продолговатом мозге. Наши старания накинули пару десятков лет жизни этим людям.

– Остается надеяться, что они знают, как с толком распорядиться этим щедрым подарком, – отметил Морли.

– Ну, не надо вот этого, Джон. – Нил нахмурился. – Это ненаучно. Люди сами распоряжаются своим временем. Они используют его по максимуму – так же, как и мы всегда использовали по максимуму любую предоставленную нам возможность. Пока еще слишком рано думать об этом, но представьте себе универсальное применение нашей техники. Впервые человек будет жить полноценные двадцать четыре часа, а не проводить треть суток в абсолютной недееспособности, похрапывая под чепуховые сны в картезианском театре своего сознания. – Пламенная речь несколько вымотала доктора, он замолчал и потер глаза. – Морли, я прошу вас сказать напрямую – в чем причина вашего беспокойства?

Морли сделал беспомощный жест.

– Я и сам не знаю.

Он подобрал со стола пластмассовую миниатюрную модель мозга и подкинул ее в руке. В одном из лобных завитков, отлитых из глянцевого пластика, отразилось в искаженном виде лицо Нила – без подбородка, с огромным куполовидным черепом. Сидя в одиночестве среди парт в пустой аудитории, он выглядел как безумный гений, терпеливо ожидающий сдачи экзамена. Вот только не было никого, кто смог бы этот самый экзамен ему организовать.

Морли повернул модельку пальцем, наблюдая, как отражение расплывается. Какими бы ни были его причины беспокоиться, Нил понял бы их в последнюю очередь. И то не факт.

– Насколько я могу судить, вся операция состоит лишь в незначительной резекции гипоталамуса, а результаты предполагаются фантастические – вторая великая социальная и экономическая революция со времен Октября. Но у меня почему-то не выходит из головы тот рассказ Чехова про мужчину, заключившего пари на миллион рублей… поспорившего, что без труда пробудет десять лет взаперти, в одиночестве. Все шло хорошо, но за минуту до конца срока он вышел из комнаты… Проиграл, разумеется, и, ясное дело, совершенно обезумел.

– И?..

– И ничего сверх. Говорю же, я просто думал об этой истории всю неделю.

Нил еле слышно хмыкнул.

– Я полагаю, вы пытаетесь сказать, что сон – это своего рода общественная деятельность и что эти трое мужчин сейчас изолированы, изгнаны из группового бессознательного, темного океанического моря. Так?

– Допустим.

– Чепуха, Джон! Чем увереннее мы будем уменьшать влияние бессознательного на жизнь, тем лучше. Мы, считайте, урезаем территорию древних болот, чтобы возвести на ней научные, ну или хотя бы развлекательные, центры. Физиологически сон – не более чем нежелательный симптом церебральной аноксемии. Не станете же вы тосковать по такому явлению? Конечно же нет… Вы боитесь потерять сны, сдается мне – лишиться своего уютного местечка в партере картезианского театра!

– Нет, – мягко ответил Морли. Иногда принципиальность Нила в этом вопросе его прямо-таки озадачивала. Казалось, доктор считает сон чем-то постыдным, неизъяснимо порочным. – На самом деле я имею в виду, что – к добру ли, к худу – Лэнг, Горрелл и Эйвери отныне и впредь зациклены на себе. Они никогда больше не смогут сбежать от самих себя – даже на пару минут, не говоря уж о восьми часах. Можно ли при таком раскладе остаться в ладу с собой? Возможно, для того и требуются эти восемь вычтенных из дня часов, чтобы хоть немного ослабить узы сознания… прийти в себя, не будучи собой. Помните, мы с вами не всегда будем рядом, пичкая их тестами и фильмами. Что произойдет, если они пресытятся собственным «я»?

– Это исключено, – сказал Нил. Он встал, внезапно почувствовав, что вопросы Морли ему надоели. – Общий темп их жизни будет ниже, чем у нас, так что ни стрессы, ни напряженность им не грозят. Скоро мы будем казаться им лишь сборищем маниакально-депрессивных психов, полдня носящихся как угорелые, а вторую половину дня – зачем-то впадающих в ступор.

Он потянулся к выключателю и сказал:

– Ну, до скорого. Встретимся в шесть.

Они вышли из аудитории и вместе двинулись по коридору.

– Чем собираетесь заняться? – осведомился Морли.

Нил расхохотался:

– Ни за что не догадаетесь! Планирую хорошенько выспаться.

Вскоре после полуночи Эйвери и Горрелл играли в настольный теннис в освещенном спортивном зале. Они были опытными игроками – пасовали мяч взад-вперед с минимальными усилиями. Оба чувствовали себя сильными и бодрыми; Эйвери слегка вспотел, но это было скорее из-за дуговых прожекторов, разивших светом из-под крыши и создававших, в целях безопасности, иллюзию непрерывного дня, чем из – за его собственных чрезмерных усилий. Самый старший из трех добровольцев, высокий и несколько отстраненный тип с худощавым замкнутым лицом, не делал попыток заговорить с Горреллом и сосредоточился на том, чтобы приспособиться к предстоящему периоду. Он знал, что не обнаружит и следа усталости, но во время игры тщательно проверял ритм своего дыхания и мышечный тонус, а также поглядывал на часы.

Горрелл, обычно жизнерадостный, но сдержанный человек, тоже был подавлен. В перерывах между ударами он осторожно оглядывал весь спортивный зал, отмечая его схожесть с ангаром изнутри: широкий полированный пол, закрытые ставнями световые люки в крыше. Время от времени, сам того не сознавая, он дотрагивался пальцем до круглого шрама на затылке – следа от трепанации черепа.

В центре спортивного зала вокруг граммофона были расставлены пара кресел и диван, здесь Лэнг играл в шахматы с Морли, несшим ночную вахту. Лэнг склонился над шахматной доской. Агрессивный,