Читать книгу - "Три похищенных солнца. Расследования механического сыщика - Тимур Евгеньевич Суворкин"

– Двадцать лет я шел к этому моменту, – глухо произносит князь. – Двадцать долгих лет я ждал, когда Марс сойдется с Полынь-Звездой, а Луна окажется в Черном кресте. Двадцать долгих лет я искал ту девушку, что была отмечена знаком Плеяд. И теперь вы приказываете мне остановиться? Мошки. Тленная пыль под ногами моего господина. – Князь смеется. Его глаза полнятся безумием. – Узрите же! Сегодня он придет в наш мир!

Азарецкий вскидывает ритуальный нож. Я наконец замечаю длинный порез, идущий по бедру девушки, и темную кровь на костяном лезвии, вознесенном в самые небеса.

Я бросаюсь на князя. Увы, мне не хватает всего лишь пары секунд. Я уже целюсь прикладом в голову безумца, но в этот момент Азарецкий произносит какие-то рокочущие, не предназначенные для людской гортани слова и одним резким движением чертит на песке последний из символов.

Все замирает. Смолкает ветер. Смолкают волны. Смолкает, кажется, весь наш мир, а затем беззвучно воды Мертвого залива разверзаются, и из их глубин начинает подниматься что-то абсолютно неописуемое в своем ужасе. Многометровая тварь, тысячеглазая, тысячеротая, сплетенная из дергающихся склизких щупалец, исходящая ихором, черная, словно все людские горести…»

– Парослав Симеонович, – строго произнес я и отложил в сторону мемуары своего шефа.

– Что? – Начальник сыскного отделения Петрополиса недоуменно поглядел на меня.

– Какая еще тысячеглазая тварь? Какой ихор? Какие щупальца? Вы вообще о чем? Господи, я же вместе с вами на задержание выезжал. Вы же с Азарецким не разговаривали даже, сразу прикладом по зубам дали и крутить начали, на этом весь его ритуал и кончился. Ведь так дело было? – Я пристально посмотрел на шефа.

– Ну в целом, может, и так, – осторожно и явно без особой охоты согласился Парослав Симеонович.

– Тогда ответьте мне, зачем, ну зачем вы в эту историю тварь многометровую дописать решили?

Шеф с некоторым непониманием посмотрел на меня.

– Ну, Виктор, как зачем, это же называется допущение.

– Какое еще допущение?

– Художественное. Ну согласись, в таком виде эта история звучит куда лучше. Человек ведь старался, в конце концов, сам же слышал: двадцать лет к ритуалу готовился, девушку искал, положения планет дожидался, книги запретные изучал, к шаманам за реку Обь ездил, сколько всего обдумал-передумал, а тут мы в последнюю минуту приезжаем, прикладом ему в зубы стучим, что кулаком в калиточку, да в сумасшедший дом тащим. Знаешь, если так подумать, в этом даже какое-то неуважение просматривается. Так что я решил чуть-чуть дописать. Да ты не беспокойся, ты дальше читай, там в конце сносочка будет, а в сносочке той – мое авторское пояснение, что после нашей над князем победы тварь та сама собой рассосалась, оставив лишь запах разверзшейся могилы.

Я застонал и обхватил голову руками.

– Парослав Симеонович, ну какой еще могилы?

– Разверзшейся. Я же сказал. Ты что, не слушаешь меня? Какой-то ты сегодня, Виктор, рассеянный.

Шеф зарядил в трубку новую ампулу табачной настойки, с наслаждением закурил и вновь обратился ко мне:

– Ну чего ты на меня смотришь, как коммунар на врага государственного? Ну ты пойми: это уже третий том моих мемуаров. Нужно же читателю что-то новенькое дать? А то все у меня одно: то маньяки, то интриганы, то интриганы, то маньяки. А тут, ты смотри, какое дело: и монстр многометровый, и ритуалы сибирские, и дева обнаженная – ну все есть! Это ж такая смаковка! Ты подумай: рассказ же повкуснее выйдет, чем кулебяка со стерлядочкой! Виктор, а ну не вздыхай. Не вздыхай, я тебе говорю! Ты лучше дальше читай, я там такую сцену придумал, в Фаусте такой и то не было! Представь, мы, значит, стоим, из дробовиков по жути этой палим, а тут тварь тебя щупальцем исподтишка как оплетет, как потащит в пасть! Я тебя в последний момент хватаю, конечно, и тянуть к себе начинаю, да только понимаем мы: сил-то моих недостаточно. И ты такой: «Бросьте меня, Парослав Симеонович!» А я такой: «Нет, Виктор, не брошу я тебя!» И тварь такая: «Ы-ы-ы-ы-ы!» – и ихором, ихором брызжет во все стороны! А? Как тебе?

Я выдохнул, посмотрел в сияющее лицо шефа и наконец решительно отчеканил:

– Парослав Симеонович, при всем моем к вам бесконечном уважении, но я в сем литературном произведении участвовать категорически отказываюсь. Вы меня простите, но какие, к чертям сибирским, монстры?

В трактире, где мы обедали, звякнули стекла: с Петропавловской крепости ударила пушка. Затем еще одна, и еще. Вскоре одиночные выстрелы превратились в оглушительную канонаду десятков орудий. Видно, одна из тварей, что приходят в Мертвый залив из Северного Ядовитого океана, все же добралась до реки, и сейчас ее добивал крепостной гарнизон, не давая пробиться в город. Когда через пару минут пальба за окнами стихла, мы вернулись к разговору.

– Ну ладно, монстры – это, конечно, само собой, – был вынужден переформулировать я. – Но поймите: все это колдовство, оккультизм, призыв тварей – это все там, за рекой Обь, ну в крайнем случае на Альбионе Туманном, а здесь же у нас Петрополис, промышленная столица, мастерская мира. Здесь прогресс технологический, и ничего больше. Да и вообще, вы же детективные мемуары пишете, а в детективе все рационально должно быть и без всякого колдовства, иначе не детектив выйдет, а, прости господи, фантастика.

Парослав Симеонович хотел возразить, однако был вынужден прервать спор. Большие часы, висящие на стене, уже показывали без пяти два – наш обеденный перерыв стремительно заканчивался.

Отставив тарелку с остатками рыбной кулебяки, шеф бережно отер руки льняной салфеткой и с великой осторожностью убрал в портфель рукопись очередного тома своих бессмертных мемуаров. Я же в это время быстро допил стакан вкуснейшего малинового чая и подцепил вилкой последний кусочек пирога с угрем.

Мы расплатились. Я бросил на стол пару новеньких, блестящих серебром двугривенных, шеф отсчитал столько же, после чего прибавил два медных пятака на чай. Кивнув трактирщику, мы поднялись из-за стола и вышли на улицу.

В Петрополисе царило лето. Мальвы и лилии, розы и акации – рисунки цветов украсили легкие, летнего кроя респираторы горожанок. Впрочем, и для живых растений на улицах тоже нашлось место: между чугунными плитами, которыми были вымощены тротуары, пробились пучки ядовитой травы, ощетинились шипами растущие вдоль локомобильных путей чертокольчики, болецвет потянул свои клейкие лозы с веток мертвых, удушенных смогом деревьев, а рядом с угольными кучами раскрыл свои черные цветы антрацитник великолепный.

В общем, город приятно ожил, однако лето в столице имело и свои минусы. Вечно застилающий улицы непроглядный фабричный дым стал еще удушливее, чем