Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

что через окно на них посмотрит нечистая сила.

А я тем временем полез наверх.

Колошниковая площадка — это верхушка домны. Адская кухня. Жар, вонь, угарный газ и ветер, который здесь, на высоте, пронизывал до костей даже сквозь жар печи.

Я стоял там час. Два. Смотрел, как идет загрузка.

Зрелище было печальным. И поучительным.

Рабочие катили тачки по эстакаде и опрокидывали их в зев печи. Как бог на душу положит.

— Давай, Митрич, сыпь! — орал один, опрокидывая тачку с рудой.

Грохот камней. Пыль столбом.

— Угольку поддай! — орал другой.

Руда падала кучей. Крупные куски — булыжники размером с арбуз — с грохотом скатывались к центру воронки. Мелочь и пыль оставались у стенок.

В центре образовывался столб из крупных кусков. Там было много пустот. Газы, идущие снизу, устремлялись туда — по пути наименьшего сопротивления. Они пролетали через центр со свистом, не успевая отдать тепло и восстановить руду. «Труба». Печь работала вхолостую, грея небо.

А у стенок лежала плотная масса мелочи. Газ туда не шел. Там шихта спекалась в мертвый козел, нарастала на стенках «настылями», сужая полезный объем печи.

— Идиоты… — прошептал я, вытирая сажу с лица. — Вы же сами себя душите.

Это был хаос. Традиция хаоса. Никто никогда не объяснял этим мужикам, как надо сыпать. Им говорили «сыпь», они и сыпали.

Я спустился вниз, чувствуя, как гудят ноги и кипит мозг.

Мне нужен был регламент. Закон. Инструкция, написанная так, чтобы её понял даже пьяный ежик в тумане.

Я зашел в лабораторию к Раевскому.

— Саня, ты тут? — окрикнул я его.

— Здесь, Андрей Петрович.

— Доставай бумагу. И чернила поярче. Будем писать скрижали.

— Скрижали? — он удивленно поднял бровь.

— Заповеди доменного цеха. Пиши крупно, красиво. Чтобы издалека видно было. Еще и нарисуем. Для тех, кто букв не разумеет.

Через час шедевр был готов.

На листе самой плотной бумаги, какая только была, каллиграфическим почерком Раевского (с завитушками, которые придавали документу вес императорского указа), было выведено:

«ПОРЯДОК ЗАГРУЗКИ ДОМЕННОЙ ПЕЧИ»

1. Руду дробить! Камень больше кулака в печь не кидать!

2. Сыпать ровно! Не кучей в центр, а кругом.

3. Крупное — в центр! Мелкое — к стенкам!

4. Уголь — слоем сверху! Ровным слоем, а не горой!

А под текстом я лично, углем нарисовал схему.

Разрез печи. Кружочки (руда) и квадратики (уголь). Стрелочки. Все предельно наглядно. Большие кружочки в середине, маленькие с краев.

— Ну, как? — спросил я, любуясь творением.

— Внушает, — оценил Александр. — Как икона. Только техническая.

— Вот и отлично. Игнат!

— Тут!

— Бери молоток, гвозди подлиннее. Идем вешать. На самом видном месте, прямо на колошниковой площадке. И поставь там казака. Круглосуточно.

— Зачем? — не понял Игнат. — Чтобы не сорвали?

— Чтобы читали, — зло усмехнулся я. — И чтобы исполняли. Пусти слух, что кто сыпанет не по схеме — тому нагайкой по хребту. Сразу. Без душеспасительных бесед.

Мы поднялись наверх.

Вечерняя смена как раз готовила очередную подачу. Мужики курили в стороне от цеха.

Увидев меня с листом бумаги и мрачного Игната с молотком, они притихли.

Я подошел к дощатой стене навеса, прямо напротив пути подачи тачек. Приложил лист.

БАМ! БАМ! БАМ!

Гвозди вошли в дерево намертво.

— Слушать сюда! — рявкнул я, перекрывая гул огня.

Работяги сбились в кучу. Я видел их лица — усталые и равнодушные. Им было плевать на мои теории. Им надо было откатать смену и пойти пить.

— Видите это? — я ткнул пальцем в бумагу.

— Видим, барин. Грамота какая-то. Красивая.

— Это не грамота. Это закон. — Я обвел их тяжелым взглядом. — С этой минуты загрузка идет только так. Строго по рисунку. Крупное — в центр. Мелкое — к стенкам. Уголь — ровно.

— Дак ведь… неудобно ж, — заныл один, самый смелый. — Сортировать надо… Раскидывать… Мы ж всегда просто валили…

— Кончилось ваше «всегда», — отрезал я. — Теперь будет «как надо».

Я кивнул на казака, который встал рядом с плакатом, поигрывая нагайкой. Лицо у казака было скучающее, но глаза внимательные.

— Петро за этим проследит. Кто сыпанет кучей — получит плетей. Прямо здесь. Кто кинет булыжник — будет его зубами дробить. Ясно?

Мужики переглянулись. Посмотрели на казака. На его нагайку. На меня.

— Ясно, барин… Чего ж не ясно… Сделаем, раз велено.

Это было не согласие. Это было подчинение силе. Но мне пока было достаточно и этого.

— Вперед, — скомандовал я. — Первая тачка. Покажи, как понял.

Рабочий, кряхтя, подкатил тачку. Посмотрел на рисунок. Почесал затылок. Потом аккуратно, стараясь не делать резких движений под нарочито строгим взглядом Петра, начал сбрасывать руду, распределяя её совковой лопатой. Крупное — в центр. Мелочь — к краю.

Уходило времени в два раза больше. Он сопел, потел, матерился сквозь зубы. Но делал.

Я смотрел на это и понимал: заставить их делать — полбеды. Заставить их понять, зачем они это делают — вот настоящая цель.

Но сегодня я выиграл бой за геометрию загрузки. А значит, завтра печь вздохнет свободнее.

— Продолжать в том же духе, — бросил я и пошел вниз.

На следующий день я столкнулся с Раевским.

— Андрей Петрович! — крикнул он. — Я анализ сделал! После вашей корректировки дутья… Температура газов на выходе упала!

— Упала? — переспросил я.

— Так точно! На пятьдесят градусов! Это значит…

— Это значит, что тепло осталось внутри, Саша, — улыбнулся я. — Печь начала кушать, а не выплевывать горячее. Работает, Саша. Работает физика-то.

* * *

Восемь дней.

Много это или мало? Для астронома, наблюдающего за движением звезд — мгновение. Для человека, который ждет расстрела — вечность.

Для нас это была пытка. Восемь дней бесконечной, изматывающей борьбы с энтропией и человеческой тупостью. Восемь дней я и Архип жили в режиме надсмотрщиков на галерах, только вместо кнутов у нас были глотки, а вместо рабов — угрюмые мужики с тачками.

Мы разделили смены вахты у загрузочной воронки. Адская жаровня на высоте трехэтажного дома, где ветер пронизывает до костей, а снизу пышет жаром преисподней.

— Не так! — орал я, перекрикивая гул печи, когда очередной работяга пытался по привычке швырнуть тачку с размаху. — Стой, мать твою за ногу! Лопатой! Распределяй!

Мужик останавливался,