Читать книгу - "Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух"

сами, некоторые женщины переходили вслед за знакомыми. Иногда я встречал людей после полугода разлуки и видел рядом с ними детей, рождённых уже здесь.

Костром по-прежнему пользовались все, но заботиться о нём никто не собирался. Однажды Белобровый нёс тлеющую ветку почти час, потому что видел, как я переносил огонь между стоянками. Потом заметил плоды, бросил ветку в траву и полез на дерево. Когда я подобрал её, уголь на конце уже остыл.

Я перестал следить за каждым костром. Нужен был огонь — разводил его сам. Остальные подходили греться, жарили мясо, обжигали копья, а потом спокойно уходили, оставляя угли без присмотра.

Часть IV

Впервые за долгое время мы могли неделями жить на одном месте: никто не выгонял нас от воды и не заставлял срочно уходить. Родичи добывали еду привычными способами, а я всё чаще отправлялся туда, где ещё не бывал.

Иногда я путешествовал один по нескольку недель, иногда брал Левшу или Белобрового, если нужно было нести тяжёлые камни или запас пищи. Зачем я таскаю домой странные камни, они не понимали, зато охотно шли, пока на маршруте хватало еды и я возвращал их к знакомым местам.

В одном русле после сильного дождя среди тяжёлого песка блеснуло золото. Несколько мелких зёрен застряли за камнем, выше по течению нашёлся ещё один участок. Я промывал песок в неглубокой деревянной чаше, пока на дне не собралась небольшая кучка тяжёлых зёрен. За день я собрал немного, но место запомнил и потом проверил выше по течению.

Выше по течению попадались камни с зелёными прожилками, которые я знал по прежним жизням. Ещё дальше в выветренной тёмной породе нашлись тяжёлые бурые и зеленоватые куски: из похожей руды я когда-то получал никель. Я таскал их к временной стоянке, дробил, нагревал в углях и снова разбивал, пытаясь получить из них металл. Через несколько дней уже выбрал сухое место и начал строить небольшую печь.

Я собрал глину, сделал запас древесного угля и вылепил сопло. Левша носил камни, пока ему не надоело. Белобровый трижды принёс не ту руду: нужные куски он различал почти только по цвету. Когда дошло до мехов, я увидел Плосконосую у соседнего костра. Накануне она убила небольшую свинью обожжённым деревянным копьём, а теперь раскалывала её кость первым подходящим камнем. Лучший отщеп, которым пользовалась утром, уже валялся в траве в нескольких шагах от неё.

У печи лежала груда угля, которой хватило бы на десятки плавок. Я посмотрел на неё, потом снова на Плосконосую, уже забывшую хороший отщеп в траве. Золото стоило спрятать, медь пригодилась бы мне самому, с никелевой рудой хотелось повозиться. Но десятки ножей и наконечников здесь были ни к чему. Никто не отнимал у нас воду, а хороший отщеп родич мог бросить там же, где закончил работу. Я оттащил большую часть угля в сухое место, поставил меха и закончил печь только для себя.

После нескольких неудачных плавок на дне тигля наконец осталась медь. С золотом было проще: я очистил собранные зёрна и переплавил их. Никелевая руда сопротивлялась дольше. После первых прогревов вместо чистого металла получалась тяжёлая пористая масса с железом и шлаком. Я разбивал её, снова грел и проковывал; несколько раз почти всё отправлялось в отходы, но несколько плотных кусков я всё-таки сохранил.

Медь и золото я сплавил в знакомой пропорции. Потом стал понемногу добавлять в медь металл, полученный из никелевой руды. Остывшие заготовки бил камнем и сгибал, сравнивая с чистой медью. Одна после нескольких ударов сохранила форму заметно лучше и не треснула, когда я согнул её сильнее, поэтому дальше подбирать состав я не стал. Из удачных заготовок сделал новый нож, наконечник основного копья, три наконечника для дротиков и небольшое тесло. Белобрового больше заинтересовал нож: он протянул к нему руку, встретился со мной взглядом и убрал пальцы сам.

Металлические вещи я оставил себе. Золото, медь и остальные удачные куски металла сложил в сухой пещере на южном склоне горы с тремя заметными вершинами. В глубокой трещине за каменной плитой спрятал также плотные куски металла с никелем, старый каменный нож, два металлических наконечника и несколько костяных проколок. Вход заложил так, чтобы случайный зверь или человек не заметил пустоты.

Тайник уже был готов, когда после третьего сухого сезона умерла старая женщина из группы Седой. Я очистил её череп и поставил новую метку Счастью на заметном, но защищённом месте, откуда хорошо была видна гора с тремя вершинами.

Радость. Гора три рога. Юг склон. Пещера тайник. Нужное. Тут три сухих сезона. Родись живи помогай. Они - последние. Люблю. Жду другая жизнь. Счастье есть не всегда. Грустно.

В пятый сухой сезон я оставил похожую запись дальше на востоке, в седьмой — ещё одну. Менялись только ориентиры, место тайника и число сухих сезонов; последние знаки каждый раз оставались почти теми же.

Я не знал, прочла ли она хоть одну из этих записей. За миллионы лет мы много раз проходили рядом и не встречались. Иногда находили знаки друг друга, иногда проживали целые жизни на разных материках. Здесь вечерами редко приходилось решать, куда бежать и от кого отбиваться, и Счастье я вспоминал чаще.

К этому времени родичи знали несколько рек, места с черепахами, время, когда у берега становилось особенно много моллюсков, и мелководья, где можно было заходить в воду без прежнего страха. Дети, родившиеся здесь, вообще не видели длинноногих. Когда я показывал жестами людей с длинными ногами и движение на запад, взрослые напрягались и оглядывались, а дети просто следили за моими руками.

Однажды у маленького ручья я на мгновение принял незнакомую женщину за Крикунью, оставшуюся на материке. Она дёрнула головой на шорох и издала тот же высокий тревожный звук. Когда женщина повернулась боком, стало видно другое лицо. Это была молодая дочь одной из женщин второй группы. Похожими оказались только голос и привычка вздрагивать от каждого шороха.

Я смотрел на неё ещё несколько секунд. Чем дольше смотрел, тем меньше она напоминала Крикунью. Женщина выхватила из воды упавший плод, прижала его к груди и отбежала, недовольно оглядываясь на взрослого самца, который слишком долго стоял рядом.

В тот вечер я долго сидел на прибрежных камнях и смотрел на запад. За годы на острове дети успели вырасти, две стаи разошлись и снова перемешались. Те пятеро остались по другую сторону пролива; что с ними стало, я не знал. Возвращаться за ними теперь я не собирался. Тогда