Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

Теперь оно казалось слишком большим для него. Он закрыл лицо руками, посидел так пару секунд, потом провел ладонями по лицу, словно смывая маску.

— Ты дьявол, Воронов, — прошептал он. — Ты настоящий дьявол. Ты берешь за горло и улыбаешься.

— Я реалист, — парировал я. — Так что?

Он тяжело вздохнул. Потянулся к ящику стола, достал оттуда связку ключей на тяжелом медном кольце. Звякнул ими, как кандалами.

В его взгляде была боль человека, который собственноручно подписывает смертный приговор своему прошлому. Он понимал, что я прав. Понимал, что его мир «интуитивной металлургии» проиграл моему миру «индустриального стандарта». И это понимание жгло его сильнее, чем раскаленный металл.

Он бросил ключи на стол.

— Это от архива. Там всё, — голос Демидова сорвался. — Рецепты деда. Записи отца. Мои собственные опыты. Забирай. Пусть твои… химики… копаются в наших кишках.

Он отвернулся к окну, не в силах смотреть на то, как я беру ключи.

— Но запомни, Воронов, — сказал он спиной ко мне. — Ты можешь украсть рецепт. Можешь поставить свои приборы. Но душу металла ты не купишь. Она тебе не дастся.

— Душу оставим поэтам, Павел Николаевич, — сказал я, пряча ключи в карман. — Мне нужен качественный чугун и сталь, которая не лопается на морозе. Остальное — лирика.

Я пошел к выходу. У двери я остановился.

— Мои люди придут завтра утром. Раевский и кто-то из помощников для погрузки. Прикажи, чтобы им не чинили препятствий.

Демидов не ответил. Он сидел, ссутулившись, глядя на серый весенний город за окном.

* * *

На следующее утро наш двор напоминал сцену ограбления библиотеки Ватикана.

Подвода, запряженная парой тяжеловозов (обычные лошади под таким грузом просто легли бы и попросили их пристрелить), въехала в ворота, проседая на рессорах. Игнат спрыгнул с козел, отдуваясь и вытирая пот со лба, хотя на улице стоял бодрящий утренний морозец.

— Ну и тяжесть, Андрей Петрович! — выдохнул он, хлопнув ладонью по борту, заваленному ящиками. — Там что, свинец внутри? Или грехи Демидовские так весят?

— Там знания, Игнат, — усмехнулся я, сходя с крыльца конторы. — А знания, как известно, груз тяжкий. Многия знания — многия печали. Особенно для тех, кто их лишился.

Следом за Игнатом из саней выбрался Раевский. Вид у поручика был торжественный и немного ошалелый, словно он только что лично вынес из горящего храма Святой Грааль, прикрывая его собственной шинелью. В руках он сжимал толстую, обтрепанную папку с таким благоговением, с каким верующие держат мощи святых.

— Андрей Петрович, — выдохнул он, подходя ко мне. Глаза его горели лихорадочным блеском. — Вы не представляете… Мы даже опись не успели полную составить. Там… там бездна! Деды, прадеды… Век наблюдений!

— Заноси, — скомандовал я, чувствуя, как внутри просыпается азарт гончей, почуявшей кровь. — В мой кабинет. Всё. До последнего клочка бумаги. И охрану у двери. Чтобы даже муха не пролетела без допуска.

Мы таскали эти ящики час. Пыльные, громоздкие, окованные потемневшей медью сундуки и кожаные кофры, пахнущие плесенью, старым сургучом и чужими секретами. Когда последний ящик с глухим стуком опустился на пол моей горницы, я почувствовал себя Али-Бабой, который только что вскрыл пещеру, но вместо золота нашел там инструкцию, как это золото печатать.

— Свободны, — кивнул я парням. — Саша, ты тоже иди. Отдохни. Мне нужно побыть с этим наедине.

Раевский хотел было возразить, явно желая приобщиться к таинству, но, поймав мой взгляд, кивнул и вышел, плотно притворив дверь.

Я остался один.

Тишина в кабинете была абсолютной. Я подошел к столу, на который Раевский водрузил самую большую, самую потрепанную амбарную книгу в кожаном переплете с тиснением «Невьянскъ. Плавильныя печи. 1798».

Щелкнул замок. Тяжелая обложка скрипнула, открывая пожелтевшие, ломкие страницы, исписанные убористым почерком с «ятями» и завитушками.

Ну, здравствуй, «магия предков». Давай посмотрим, что у тебя под юбкой.

Я заварил себе кружку крепчайшего чая — такого, чтоб ложка стояла, плеснул туда для бодрости ложку спирта, придвинул лампу поближе и нырнул.

И утонул.

Первые полчаса я читал с интересом историка. Это действительно была хроника. Хроника борьбы человека с камнем и огнем. Рецепты шихты, записанные еще при Петре Великом. Заметки о том, какая древесина дает лучший уголь (береза — хорошо, ель — «дымно и смрадно»).

Но чем дальше я читал, тем больше моя историческая любознательность сменялась профессиональным ужасом человека с поверхностными знаниями инженерии XXI века. А ужас постепенно перерастал в злую, хищную радость.

— Мать твою за ногу… — прошептал я, вчитываясь в описание процесса плавки чугуна. — Вы что творили, идиоты?

Это была не металлургия. Это была кулинария. Причем кулинария «на глазок», где повар сыплет соль горстями, не пробуя, и молится, чтобы суп не прокис.

Вот, например, температурный режим.

«Держать огонь ярый, доколе цвет внутри горна не станет аки окаянное око в гневе, но не белее молока утреннего».

Я потер переносицу. «Окаянное око». Серьезно? Это сколько в градусах Цельсия? Тысяча двести? Тысяча триста? Или как повезет?

Они определяли температуру на глаз! В прямом смысле слова. Мастер смотрел в летку и решал: «Пора». Ошибся на десяток — получил брак. Ошибся в другую сторону — пережег уголь, спалил футеровку.

Я схватил карандаш и начал быстро считать на полях своего блокнота, переводя их «пуды угля на пуд руды» в понятные мне категории КПД.

Волосы на голове зашевелились.

Они сжигали в три раза больше топлива, чем было нужно! В три раза! Тепло просто улетало в трубу, грело уральское небо, радуя ворон. Рекуперация? Подогрев дутья отходящими газами? Нет, не слышали. Они дули в печь холодным воздухом, тратя драгоценную энергию горения просто на то, чтобы нагреть этот воздух внутри печи!

— Вы жгли деньги… — бормотал я, листая страницу за страницей. — Вы топили ассигнациями печи, Павел Николаевич. И называли это «секретом мастерства».

Дальше — хуже. Химия.

Для местных мастеров химия была где-то между астрологией и шаманством.

«Ежели железо хрупко и ломается аки стекло, знать, руда порченая, или бес попутал. Бросать в плавку кости жженые до бела».

— Фосфор, — констатировал я, чиркая в блокноте. — У них переизбыток фосфора в руде. А «кости жженые» — это кальций, известь. Они интуитивно, методом тыка, нащупали флюс, но даже не поняли, почему это работает!

Они боролись с серной и фосфорной хрупкостью молитвами и добавлением всякой дряни,