Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

оленя есть рога и копыта. У этого… клыки и дым. Он ревет, как гром. Он страшен.

— Гром тоже страшен, но он приносит дождь, который поит землю, — парировал я, подходя ближе. — Подойди. Не бойся. Он сыт. Сейчас он спит.

Это была игра на грани фола. Если старик решит, что я привел демона, чтобы погубить его род, он может ударить копьем не задумываясь. И плевать ему на кровное братство.

Но любопытство — двигатель прогресса даже в тайге. И Хонт-Торум был вождем не просто так. Храбрости ему было не занимать.

Он сделал маленький, осторожный шаг. Потом еще один. Я видел, как напряжены его мышцы, готовые в любой момент отпрянуть.

Мы подошли к борту машины. Архип, свесившись с площадки, улыбался во все свои тридцать два (или сколько там у него осталось) зуба, стараясь выглядеть добрым дядюшкой, а не кочегаром из преисподней.

— Потрогай, — предложил я.

Хонт-Торум протянул руку в рукавице. Замер в сантиметре от клепаного бока котла, где изоляция из войлока и дерева берегла тепло.

— Он горячий? — спросил старик шепотом.

— Теплый. Как живой.

Вождь коснулся обшивки. Сначала одним пальцами. Потом ладонью.

Машина тихонько вздохнула — клапан стравил излишек пара. Хонт-Торум вздрогнул, но руку не отдернул.

Он повел ладонью по грубым клепкам, по деревянным тракам гусеницы, пахнущим дегтем и маслом. Нюхнул воздух — острую смесь угля, смазки и пара.

Его лицо изменилось. Страх уходил, уступая место чему-то другому. Благоговению смешанному с расчетом.

— Железо… — пробормотал он. — Много железа. И дерево. Это сделали люди?

— Я и мои люди, — кивнул я с гордостью. — Мы сковали его, чтобы не мучить лошадей. Чтобы приехать к тебе быстрее.

Хонт-Торум посмотрел на меня. В его глазах теперь читалось глубокое уважение. И понимание силы.

— Ты сильный шаман, Воронов, — сказал он просто. — Ты заставил железо ходить. Ты заставил огонь работать. Этого зверя нельзя убить стрелой. Его нельзя убить копьем.

Он опустил оружие, воткнув древко в снег.

— Но с ним можно торговать, — закончил он свою мысль, и хитрая искорка мелькнула в его глазах. — Ему нужно много еды. Очень много.

Я рассмеялся. Старый лис! Он мгновенно сообразил, что появление такого монстра означает резкий рост спроса на его товар.

— Много, — согласился я. — Видишь хвост за ним? Пять саней. Я хочу наполнить их все. Доверху.

— Пять… — Хонт-Торум прищурился, глядя на длинную вереницу волокуш. — Лошади столько не утянут. Даже десять лошадей сдохнут на перевале.

— Этот не сдохнет. Он сильный.

Вождь повернулся к лесу, где за деревьями прятались его испуганные соплеменники. Он набрал полную грудь воздуха и что-то крикнул на своем гортанном языке. Резко, повелительно.

Тишина.

Он крикнул еще раз, потрясая копьем.

Из-за деревьев начали появляться головы. Вогулы смотрели на нас с опаской, но, видя, что их вождь стоит рядом с чудовищем и его не съели, начали выбираться на свет.

— Это Огненный Шаман! — перевел мне Фома, который уже спрыгнул с волокуши и подошел к нам. — Он говорит: «Шаман приручил Железного Зверя. Зверь голоден. Кормите его, или он разозлится!»

Я усмехнулся. Хорошая интерпретация. Правильная мотивация персонала.

Работа закипела такая, какой этот распадок еще не видел.

Страх подстегивал лучше любого кнута. Вогулы таскали уголь, как муравьи. Они грузили антрацит в наши огромные сани корзинами, мешками, просто руками. Они старались задобрить «железного оленя», накормить его до отвала, чтобы он скорее ушел и не дышал на них своим едким дымом.

Мои парни — Архип, Игнат, Яков, Сенька, Фома — помогали увязывать груз, накрывать его рогожей. Мы набили волокуши с горкой. Двести пятьдесят пудов? Черта с два! Мы нагрузили все триста. Сани осели в снег по самые борта.

— Не жадничай, Петрович! — ворчал Архип, оглядывая гору угля. — Не стронет он это. Лопнет сцепка!

— Стронет! — я был пьян удачей. — У нас пара в котле — хоть до Луны лети.

Грузили весь день. Когда последний кусок угля был уложен, солнце уже коснулось горизонта. Стало холодать.

Я подошел к Хонт-Торуму.

— Спасибо, брат. Твой камень спасет моих людей от холода.

— Бери, — махнул рукой вождь. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на машину уже спокойно, как равный на равного. — Зверь сыт. Пусть уходит. Я пришлю гонца за топорами. Много топоров, Шаман. За такую гору еды — много топоров.

— Договорились. Будут тебе топоры. Но не раньше чем через полную луну.

Я поднялся в кабину.

— Ну, «Ерофеич», не подведи, — прошептал я, кладя руки на ледяные рычаги. — Покажи им класс.

Гудок. Длинный, прощальный. Вогулы закрыли уши руками.

Паровой клапан открылся. Дым, пар и грохот.

Гусеницы хрустнули, вгрызаясь в наст. Сцепка натянулась, зазвенела, как струна. Сани скрипнули, неохотно, тяжело срываясь с места.

И мы пошли.

Медленно, величаво, как ледокол сквозь паковые льды. Четыре тонны угля за спиной — запас, которого лагерю хватит на месяц теплой жизни. Мы везли не просто топливо. Мы везли независимость. Мы везли будущее.

Я оглянулся.

Хонт-Торум стоял на том же месте. Маленькая точка на фоне белого снега и черной земли. Он поднял руку в прощальном жесте.

Я ответил гудком.

Мы уходили в ночь, оставляя за спиной суеверный страх и забирая с собой так нужный нам уголь.

Глава 14

Жизнь — это зебра. То тебя пытаются съесть волки, то ты на коне. Ну, или на паровом вездеходе, что в данном случае одно и то же, только грохочет громче.

После того как мы пробили «угольный путь», дела на прииске пошли в гору так резво, что у меня иногда кружилась голова. «Ерофеич» трудился без устали. Это чудовище, порожденное бессонными ночами и инженерным отчаянием, оказалось на удивление живучим. Фома, с его смекалкой и природным чутьем, освоил управление за два дня. Он чувствовал машину, как живое существо. Разговаривал с котлом, гладил рычаги и клялся, что у «Ерофеича» есть душа, причем душа эта вредная, мужицкая, любящая крепкое слово и сытную топку.

Уголь тек рекой. Не черные золотые горы, конечно, но достаточно, чтобы печи гудели сыто, а в цехах и бараках можно было ходить в рубашках. По несколько ходок сделали на каждый прииск. Жизнь налаживалась. В лазарете стало пусто, школа гудела детскими голосами, а Архип уже требовал