Читать книгу - "Легенда о Кудеяре - Наталья Иртенина"

Иван Сидорыч бровями разводит:

– Не пойму тебя, кума, юлишь вроде как?

– Ох ты, непонятливый. Чего проще: их колдовство с нашим не больно дружит, не как Кондратушка с побратимцами. Тут свои относительности. Вот атмосфера в лесах и скисла совсем, выверты фордыбачит. Понял теперь, кум?

– А упокойники? – настаивает Иван Сидорыч.

– Тьфу на тебя. Говорю ж, ихние завозные бесы с нашими исконными не любятся промеж себя, а наобратно дерутся. Упокойникам твоим и перепало заодно. Ежели ты, кум, желаешь, чтоб их больше не было, упокойников, надоумь Кондрашку иноземцев в леса не пущать. А коли пущать, так только через мою Школу кладознатства, а я их там нашим средствам обучать буду и расписку с них брать.

– Вона ты куда ведешь, кума, – говорит Иван Сидорыч. – Чтоб тебе прибыль с иноземцев была. А так тебе прибытку с них нет, вот и злобишься. Этак не пойдет, мать.

– Ты погоди, то ли еще будет. Вот Кондрашка за озеро примется, как грозится, так посмотрим, сколько вокруг Кладенца упокойников образуется. А прибыток у меня с иноземцев и так имеется.

Сказала, да язык тут и прикусила. Ан поздно, не воротишь уже. Лешак матушку дальше за язык потянул.

– Ну говори, рассказывай, кума, – требует.

– А чего рассказывать? – заоправдывалась Яга. – Гном Кондрашкин советный пожертвования вносит на Школу кладознатства. На развитие, говорит, народного промысла. А я что, я же ничего, может, глянулась ему, вот и ходит, носит. А сам такой плюгавый, что тьфу, смотреть не на что. Я после него траву жгу, чтоб дух его выгнать, и заговоры наново кладу.

– Это для чего? – спрашивает Иван Сидорыч.

– А чтоб под влияние какое не попасть, тьфу, тьфу, тьфу, – отвечает матушка Яга.

– А деньги все ж берешь?

– Так куды ж деваться? Пожертвование не отринешь, чай.

– Много дает? – пытает Лешак.

– Ой много, кум. А только ты не моги думать, – осуровилась Степанида Васильна, – будто Гном заморский меня на корню скупить может. Я свой депутатский долг справно исполняю и отечеству во вред делать не замышляю.

– Допускаю, – сказал Иван Сидорыч, обдумавши. – Ну а покойники, говоришь, отчего вокруг озера образоваться непременно должны?

– А с того, что, думаешь, тут без Гнома обошлось да без его советов? Нет, сам Кондратушка не додумался б. А коли тут Гном, так и заморская магия будет, непременно колдунов своих иноземных вызовет и против озера выставит.

Иван Сидорыч хмурится:

– Это для чего?

– А чтоб дух озерный одолели, потому как без этого озеро не высушить. Сторожит его сильный дух, не малый какой кладенец, а могучий. Отчего, думаешь, оно Кладенцом зовется?

– Ну совсем меня запутала, мать, – сердится Иван Сидорыч, – с вашей бабьей наукой. Кладенец – это что за такое?

– Дух, что клад стережет, – говорит Яга.

– Угу, – отвечает Иван Сидорыч, помолчав натужно. – Так говоришь, на дне там знатный клад лежит? Надо его оттуда вынуть, тогда Кондрат Кузьмичу большое прибавление стабильного фонда выйдет. Нужно ему про это сказать, – вдумчиво добавляет.

Степанида Васильна говорит на это возмутительно:

– Да уже выложили все, Гном же и сказал, верно. А только нельзя, кум, озерный клад тревожить. Лучше о нем вовсе забыть, похоронить, пусть лежит там, тиной зарастает. Озеро пускай болотом русалочьим станет. Оно так всем спокойней и надежней будет, потому как этим кладом, городом утопленным, сундуки не наполнишь, а забот полон рот наживем.

– Так это ты, кума, русалок к озеру подсылаешь? – догадался Иван Сидорыч.

– А то кто ж, – Яга говорит, – пущай тину плетут, людей от озера отваживают, чтоб клад не тревожили. А только с Кондрашкиной затеей, – вздыхает, – уж не знаю, как и быть. Разве народ смущать, чтоб против орали. А тут еще, слыхал, чего Горыныч учудил? Буду, говорит, строить на озере целительный курорт. Тьфу на него. Небось дура Лелька муженька подговорила. Только вред один от нее. Никакой тебе духовности, ни тебе патриотизму, одно пустое подражание от олдерлянцев поганых, для молодежи совратительство, тьфу, тьфу, тьфу, – совсем разругалась Степанида Васильна. – А еще удивляются, чего это молодые Родину не любят. А где им ее любить, если воспитание такое? Правду я говорю, Сидорыч?

А тот отвечает:

– Правду, кума. Никакого воспитания не стало в народе. Как им Кондрат Кузьмич свободу окаянную объявил, так совсем от рук отбились, перечат во всем, своевольствуют. Это еще Кондрат Кузьмич крепкую руку теперь явил, а до того вовсе страшно разбойничали. А Горыныч из них главный окаянец, своих соловьев лихих держит, под крепкую руку становиться не желает. Да все укоротить его не могу, ловок трехголовый, выскальзывает.

Матушка Яга свое гнет:

– Вот-вот. А всё иноземцы, да первый из них Гном советный. Вот как бы нам его обкоротить, чтоб не мешался? Помудровать надо, а, кум?

– Ох, надо, кума, – соглашается Иван Сидорыч. – Он и у меня поперек шеи лежит. Все вынюхивает, хозяина непременно вокруг пальцев обводит, оторвать везде норовит, одних подарков из стабильного фонда сколько к нему перетекает. Сплошь убыток от Говяжьего Вымени.

А это он так советника Дварфинка секретно прозывал – Говяжье Вымя.

– То-то и оно, – говорит Степанида Васильна. – А не все это еще, кум. Главного ты вовсе не знаешь.

Иван Сидорыч спрашивает недовольно:

– Это какого главного? Чтоб я, главный кудеярский дознаватель, чего не знал? Быть того не может!

– А я говорю, может. Вот слушай. Есть у Кащея зуб.

– У него их полный рот, – говорит Иван Сидорыч, – вверху золотые, внизу костяные.

– Да ты дослушай сперва, квадратная твоя голова. Отчего, думаешь, у него вверху золотые?

– Вовсе не думаю. Еще про это думать! У тебя, мать, тоже, чай, не родные гнилые.

– Тьфу, не про меня речь, – плюется Баба Яга. – А у Кондрашки вместо этих золотых один костяной в старые времена был, да не простой, а ядовитый. От этого зуба большие приключения могли быть, потому как в нем сила Кащеева. Все вокруг им извести мог, и людей, и зверье, и природную растительность.

– А где ж он теперь? – спрашивает Лешак, шраминой памятной побелев.

– А выдернули из пасти в давние времена да спрятали, а самого Кондрашку на цепи подвесили. В ларце теперь его зуб лежит-почивает, а ларец стерегут пуще ока. Сперва он в вечном дубе лежал, а как замутился в народе мятежный дух, так его к рукам Упырь прибрал, да Кащея он же с цепей снял и на волю выпустил. Помни, кум, кто зубом владеет, тот над Кащеем стоит и им вертит.

– Так Упырь теперь не в силе, – говорит Иван Сидорыч.

– Ослабел чуток, – кивает Яга, – да зуба у него уже нет вовсе. Стырили от него ларец, кум, к иноземцам попал, а те скорей свободу у нас объявили да Гнома своего к Кащею подослали, чтоб вертел им. А ларец, может, у Гнома, а может, за морем остался, того не ведаю, кум. Вот теперь мудруй, как нам быть.