Читать книгу - "Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников"

он на обеде немного, отлично понимая, что такое объесться после головки. Помереть от заворота кишок ему совсем не хотелось. Однако вид у генерала, когда он глядел на князей с воеводами, поглощавших блюда с истинно русским аппетитом, запивая всё мальвазией, стоялым мёдом и квасом, был самый что ни на есть страдальческий. Из солидарности с ним, не иначе, Густав Адольф тоже был весьма умерен в еде. Едва дождавшись конца обеда, Делагарди откланялся и поспешил обратно в Кремль, пообещав уже на следующий день, покинуть его.

И своё слово генерал сдержал. В полдень следующего дня Фроловские ворота Кремля отворились, но первыми из них вышли вовсе не шведы. Сперва пешими шагали те, кого Делагарди держал там фактически в заложниках. Впереди всех, конечно же, выступали в долгополых кафтанах, расшитых золотом, и высоченных горлатых шапках, думные бояре. Совсем немолодого и измученного недоеданием князя Мстиславского вели под руки двое крепких челядинцев. Остальные шли сами в сопровождении челяди и немногочисленных, но хорошо вооружённых дворян. На лицах у всех читались следы недоедания, а у большей части настоящего голода. Конечно, не такие страшные, какие видел я в освобождённом Смоленске, однако и тут видно было, что даже бояре, явно не привыкшие к такому, вынуждены были крайне скудно питаться.

Отдельно обратил я внимание на Романовых. Они шли, конечно, все вместе. Филарет в митрополичьем облачении, рядом брат его Иван Никитич, и тут же инокиня Марфа, в прошлом супруга Филарета, который тогда звался ещё Фёдором, и их сын совсем ещё юный Михаил. Тот самый, кого в моей истории выберут на Земском соборе царём. Честно говоря, особого впечатления он на меня не произвёл. Ему вроде лет шестнадцать должно быть, но выглядел он моложе, и совсем уж робким каким-то, словно готов за материну юбку спрятаться. Хотя может таким Михаил казался из-за недоедания, а насчёт прятаться мне и показаться могло.

Выйдя из Кремля бояре и их сопровождающие отправились в город по своим имениям или ещё куда. Наверное, многие предпочтут вовсе покинуть наводнённую войсками Москву, и винить их за это нельзя. Куда опасней те, кто тут же решат заявить о себе на Совете всея земли, ведь имеют на это право, как бы удивительно это ни было. Для князя Скопина, точнее того, что осталось от его личности во мне, это было вполне нормально, несмотря на едва ли не ненависть к этим предателям, решавшим кому бы шапку Мономаха продать подороже или же как бы её на свою голову пристроить. Местничество — никуда от него не денешься, какие приговоры всей землёй ни принимай.

Как только мост и площадь перед Фроловскими воротами опустели, оттуда начали выходить шведы и наёмники. Все пешие, даже рейтары Краули, коней давно уже съели. Впереди шагал Делагарди, одетый так же как и вчера. Его встречали почти те же, кто обедал с ним у меня. Мы сидели верхом, однако как только первым спешился Густав Адольф, последовали его примеру. Делагарди был мне теперь врагом, однако говорить с ним, сидя в седле и глядя сверху вниз на пешего, я не стал бы никогда. Я уважал генерала и не собирался вытирать об него ноги.

— Ваше величество, — раскланялся с королём Делагарди, — по вашему приказу мой корпус покидает Московский замок.

— Ваш корпус, генерал, — выступил вперёд шведский король, — с нынешней минуты объявляется лейб-драбантским полком. Вам же присваиваю чин капитан-лейтенанта драбантов. Остальные чины распределите по своему разумению и доложите мне.

Дьяки быстро переводили слова Делагарди и короля тем, кто не понимал по-немецки. Они снова говорили на этом языке, потому что знатоков шведского у нас было не слишком много. Об этом мы условились с королём ещё по дороге.

— И что это значит-то? — спросил у меня стоявший рядом Пожарский.

— Драбанты у свеев — это вроде личной дружины, — пояснил я. — Всегда при короле.

— Значит, никуда они из Москвы не денутся, — заметил проницательный Минин. — Придётся теперь и их кормить.

Тут он был прав, раз шведский король у нас на содержании, то и его драбанты вместе с ним — никуда не денешься. В этом меня Густав Адольф сумел переиграть, потому что ещё по дороге мы условились, что он может держать при себе драбантов. Я считал, что он говорит о тех двух кирасирах, которые вывезли его из боя под Тверью, однако Густав Адольф ловко воспользовался нашей договорённостью и обеспечил себя войсками прямо в Москве. Ловко, ничего не скажешь.

[1] Герой, видимо, по незнанию неверно приводит цитату Джона Ф. Кеннеди, которая звучит так: «У победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота»

[2] Сокращение от латинского Gustavus Adolfus Rex — король Густав Адольф

[3] 31 сентября по Григорианскому календарю

Глава тридцать пятая

Кто тут в цари крайний?

Вот в чём Земский собор не сильно отличался от элекционного сейма в Великом княжестве Литовском, так это интригами, подкупами и провокациями. Уж их-то хватило с лихвой, наверное, даже побольше чем в Литве мне пережить пришлось. Там-то никто на мою жизнь не покушался. Правда, в Литве я был чужаком и всё делали Радзивиллы и Сапега с Острожским, решившие продвинуть меня в великие князья. Здесь же я уже начал действовать сам, и действовать активно.

Хотя бы потому, что при разговоре с отцом Авраамием мы напрочь забыли о ещё одном кандидате в цари, который мог предъявить свои права почти так же как Псковский вор или его жена Марина с сынишкой Иваном. Это был мой свергнутый с престола и постриженный в монахи против воли дядюшка Василий Шуйский. Его вместе с ненавистным мне братом Василия Дмитрием я повстречал, когда мы с отцом Авраамием отправились в Великую лавру, как тогда называли Чудов монастырь, чтобы встретиться с патриархом Гермогеном.

Честно говоря, мне было немного страшно идти к заточённому в монастыре старцу, которого многие уже почитали за живого святого. Да и я, честно говоря, был в их числе. Атеистом или агностиком, кем я числил себя в прошлой жизни своей, легко быть в двадцать первом веке, в семнадцатом же столетии всё видится совсем иначе. Вроде и люди те же, и страсти их ведут такие же, кого-то великие, кого-то мелочные, но в этом веке все так или иначе оглядываются на Бога, как бы ни верили в него, и в церковь, кирху или костёл куда чаще ходят за