Читать книгу - "Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова"

открыл на ниторасе крышечку, вытряхнул на руку тягучую каплю. Нет, не долито водой, не подменено ничем другим. Действительно, ниторас. Именно столько, сколько было во флаконе, точно по мерным рискам. Номо хватило бы почти на декаду, но ни грана не взято.

Что же за ерунда опять? Версия рухнула. Не Аюр напоил Эшту пьяным грибом. Тогда получается, не он и руку ему отрубил. Зря Намур надеется на следовательские таланты Илана. Как был тот недоучкой при Джате, так и остался. Что ни придумает, все не то. Есть ли связь между Аюром, ранением и смертью Номо, Палачом, Адаром и 'Итис' или ему мерещится?

Бросить все к хвосту хвостов и пойти сесть на укрытый парчой трон. И чтобы парча обязательно золотая, как Мышь любит. Сидеть и учиться принимать поклоны и обращения по церемониальному канону. Все эти на три щелчка с отведенным локтем и задержанным из уважения дыханием, чтобы не оскорблять своим бренным существованием вечного царя. В одном только доктор Илан соответствует дворцовому канону: не знает, сколько ему лет и когда он родился. У истинного царя нет ни рождения, ни смерти. Он дан Ардану, как воздух и вода, он просто есть, был и всегда будет. А если перейдет в иной мир по каким-то незначительным причинам, его выпотрошат, забальзамируют и спрячут в гробнице отдыхать от дел, и он по-прежнему был, есть и будет. Навсегда. Гадость какая.

С другой стороны... Рука-то у Аюра действительно ранена. Но была ли рана получена в стычке с Палачом, как Илан предположил? Мог ли такой идеальный офицер, как господин Аюр, совершить что-либо противозаконное и с непроницаемым лицом врать про старую рану и непогоду? Следовало предложить взглянуть на его руку, хоть и было чувство, что Аюр отказался бы от помощи. То, что Илан его почти не помнит по делам в префектуре, не значит, что сам Аюр не помнит Илана. Для кого учеба у Джаты повод доверять, а для кого - наоборот.

И лишь выйдя за пределы хирургического отделения Илан понял, что пока он спал недолгие полторы стражи, госпиталь превратился в балаган, шалман и свалку.

По главной лестнице носились люди. Вверх - насколько можно быстро, вниз - и вовсе вскачь, одним прыжком через три ступени. Никого из этих людей Илан никогда раньше не видел. С собой у них были коробки, тюки, мешки, свертки из одежды и каких-то тряпок. Один тащил арфу и кричал грубым голосом: 'Посторонись!' - словно портовый возчик, другой, высоко подняв руки, нёс пар шесть дорожных сапог в разворачивающейся на ходу холстине, вьющейся за ним сзади, третий на бегу прижимал к себе мехи для раздувания жаровни, четвертый чуть не рассыпал стопку вышитых подушек, и так далее. Некоторых плохо держали ноги, но не потому, что они были пьяны, а потому, что после месяца на палубе сложно ровно стоять на поверхности, которая под тобой не качается. Люди хватались за перила и друг за друга, сталкивались, роняли вещи, а какая-то женщина понукала их визгливо: 'Скорее, скорее, идиоты!' Неосмотрительно подойдя поближе, чтобы полюбопытствовать, что это за гонки с хламом наперевес, Илан был схвачен одним из не вписавшихся в поворот от дверей к перилам. Наверное, Илан даже рот открыл от удивления , потому что обратились к нему словами: 'Что вылупился, деревенщина? Либо помогай, либо не торчи на дороге!' Безупречный столичный выговор. Сколько Илан ни работал над своей речью на Ходжере, так красиво и правильно по-таргски он сам до сих пор говорить не мог, все равно его выдавал мягкий арданский акцент и протяжные гласные. Он потряс головой, пытаясь прогнать наваждение, но оно не ушло, только усилилось хлопнувшей с размаху огромной входной дверью и вскриком человека, которому дверь поддала по пяткам, и Илан скорее бросился в дезинфекцию.

Но, если он думал, будто в дезинфекции найдет убежище и спасется от хаоса, он жестоко ошибся. У зеркала перед входом внутрь его ждало очередное столпотворение. Дюжина человек, включая Мышь, хотели в него смотреться одновременно. А все служащие дезинфекции хотели не заниматься своими делами, а любоваться образцами столичной моды и прочими, неведомыми в кухне и прачечной изысками изящества. Толкнув какого-то господина, поправляющего сползший чулок, и врезавшись в другого, вертящегося в попытках поправить завернувшийся за шиворот ворот рубашки, из гущи столичных щеголей вывалилась Мышь и с писком прыгнула к доктору. В руках у нее было шелковое платье сочного золотисто-желтого цвета, Мышь подпрыгивала и задыхалась от счастья, и Илан ничего не сказал насчет того, что желтое платье с красными башмаками сочетаться не будет. Смолчал в частности, еще и от того, что в сутолоке заметил и более дикие сочетания в одном костюме - зеленый с красным или желтый с фиолетовым.

- Смотрите, смотрите, что дал мне доктор Наджед!.. - выдохнула Мышь и приложила платье к себе, любуясь на блестящий шелк и переливчатые опалы по вороту, поясу и подолу.

Еще Илан видел, что платье будет Мыши сильно велико.

- И куда ты в нем пойдешь? - безнадежным голосом спросил он.

- Ну... я же с вами! Мне сказали: все равно будешь путаться под ногами, будь хотя бы не вороной, вот! Я только не поняла - это на время или подарок?..

От слова 'подарок' Илан вспомнил еще одно дело:

- А где Неподарок?

- Нашли его на том складе, - махнула рукой Мышь. - Загнали наверх и посадили чистить подсвечники. Кто ж знал, что старые подушки все-таки понадобятся.

- Простите, - обратился к Илану человек, у которого кружевной воротник скрутился под кафтаном на спине. - Вы мне не поможете? Зацепился за что-то, никак не могу достать...

Илан молча запустил господину руку за шиворот, извлек искомое и помог разровнять белую кружевную пену, которую господин тут же снова взбил и слегка спутал. Таких воротников ни на Ходжере, ни, тем более, в Арденне не носили.

- Благодарю вас, - поклонился человек, прикалывая