Читать книгу - "Возмездие - Роман Феликсович Путилов"

Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? — это не я пою, это дед мой в голове развлекается: — Самая нелепая ошибка, Мишка…

— Васильев, что тебе еще от меня надо? — на испуганного главу поселковой администрации было приятно смотреть. Да и, откровенно говоря, есть у местного старосты Михаила Чураева поводы хвататься за сердце при моем появлении. Мы же на границу прибыли босы и голы, кроме оружия, ни хрена не было, ну и напрягали мы с Глазом местную власть по полной, так как известная поговорка гласит — корми или свою армию, или чужая армия тебя поимеет извращенной форме. А так как зла Михаилу мы не хотели, то заставили поселковых кормить нас от души.

— Мне дом нужен, нормальный, пожить, пока мы здесь стоим…

— Всего- то? — заметно расслабился председатель:- А, я то думал что-то серьёзное попросишь, чего я дать не могу…

— Ну раз ты так настаиваешь, мне еще надо шесть пайков, суточных и комплект формы зимней, самый маленький размер.

— А вот этого точно нет, я имею в виду форму. — председатель уткнулся в разложенную перед ним тетрадку: — Дом можешь любой выбрать, где ставни закрыты, потом скажешь, по какому адресу заселился и за собой прибирайся, чтобы бардака после тебя не было. И в постели не кури.

— Мне бы еще форму… — Я высыпал перед Мишкой полтора десятка автоматных патронов, потом прибавил еще пять, и председатель сломался.

— Для себя берёг, но, как другу сердечному не подсобить. Иди на склад, отдашь записку, тетя Клава тебе все выдаст, пайки и комплект формы сорок второго размера, меньше не делают.

Тетя Клава попробовала выцыганить у меня что-то взамен выдаваемого, но тут я не церемонился — сообщил обнаглевшей кладовщице, что мне безразлично, где взять товарно — материальные ценности, здесь на складе или у нее, у тети Клавы, дома. Дома даже предпочтительнее, там ассортимент товарных позиций явно побогаче.

Видимо репутация у меня сложилась в селе такая, что люди мне верили на слово. Вот и кладовщица сразу поверила, что приду к ней домой и возьму. Тетя Клава побледнела, пробормотала, что я шуток совсем не понимаю, и через десять минут я выходил из здания склада с формой в мешке, новенькой обуви — на шнурках, через плечо и прижимая коробки с пайками к животу.

За нашим с Адилей вселением в дом следила, наверное, половина поселка, и утром в ворота моего временного дома застучали кулаки рассерженного Глаза.

— Деревенские сказали, что ты в дом десяток девок заселил…- прошептал мне сержант, пока Адиля, тонкой и бесшумной тенью носилась по дому, собирая чай и нехитрую закуску: — Парни обзавидовались и тоже стали требовать, что имеют право не жить в расположении…

— Дебилы, бля… — выругался я: — Она мне как сестра, я у нее в комнате несколько месяцев прятался, когда ополчение разбили, а я не смог переправиться через реку…

— Ты что, в ополчении был? — удивился Глаз.

— Младший сержант Васильев официально не был, а я был.

— Понятно все. — Наверное, Глаз ничего не понял, но разговор на скользкую тему прекратил, добавил лишь глубокомысленно: — Значит прав Бегун, гебист ты.

— Неправ ты, Глаз…

— Да мне, Повар, если по чесноку, глубоко пофигу…-Глаз отхлебнул крепкий чай из большой кружки и зажмурился от удовольствия: — Ты мне, все равно, братуха, хотя и из «конторы».

— Да я тебе говорю…

— Забей. Спасибо, хозяйка, за чай. — Глаз встал, подмигнул мне и вышел из дома.

Я вышел вслед за ним, закрыть калитку, и гость сообщил мне, что по совокупности заслуг мне предоставляется увольнение до утра в пределах территории поселка, но чтобы утром я, как штык, был в расположении.

Утром случилась новая беда.

Когда я подходил к нашему посту, обратил внимание, что бойцы сгрудились кучей, что-то горячо обсуждали.

— Что случилось, пацаны?

Мне протянули смартфон, на экране которого. Там было все плохо.

— Это где?

— Беженцы добрались до Малого Дара…

Малый Дар был ближайшим крупным городом на сопредельной стороне, от нас до него было около ста пятидесяти километров, а то, что я увидел на экране… Казалось, что меня перенесло в Город, в последние дни ополчения…

Мужчины, по виду славянской внешности, полураздетые, кто-то вообще в домашних тапочках, а один парень босой, на корточках сидящие у стены дома, и бородачи в ненавистной черной форме, с автоматами, расхаживающие и периодически пинающие пленников в голову или еще куда придется. На следующих кадрах куда то бежит женщина, со светлыми волосами, что рассыпались по узкой спине, обтянутой домашним халатом, прижимая к себе двух маленьких детей, в курточках и тонких колготках, бородачи лишь весело свистят ей вслед, а из автобусов выгружают вещи и детей женщины в темных платках, шустро заносящие, свои пожитки в распахнутые двери старой, еще союзной постройки, пятиэтажки… Там много чего было, снятого с разных точек города. Иногда из-за штор, из окон квартир, иногда оператор стоял на улице, снимая совершенно открыто, и наши бывшие земляки не обращали на видеокамеры никакого внимания, снимая сами свои действия на множество смартфонов. Иногда в кадр попадались машины местной полиции, в которых сидели вооруженные парни в форме, похожей на наших полицейских, которые совершенно равнодушно смотрели сквозь бесчинства приезжих.

— У нас не получилось, решили у соседей прибарахлиться…- я заскрипел зубами, задыхаясь от дикой злобы.

При желании, в бедах и страданиях нетитульного населения Южной республики можно было обвинить меня персонально. Если бы я не начал «великий шмон», отнимая у мигрантов машины и вещи, незаконно захваченные на территории нашей страны, возможно, никаких неприятностей с ними бы не случилось… Хотя, кто знает истину?

Я вернул смартфон хозяину, и растолкав товарищей, ворвался в кунг, где за столом сидели отцы командиры и пили чай.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к товарищу сержанту?

Беглов неопределенно кивнул и спрятал лицо в кружок с чаем.

— Глаз, дай пулемет…

— Зачем тебе пулемет, товарищ Васильев?

Я мотнул головой в сторону дорогого смартфона, лежащего на столе:

— Ты же видишь, что творится?

— Пулемет я тебе не дам, ты с ним глупости натворишь. Иди лучше, строй людей…

— Не могу, товарищ сержант. Я тут понял, что у меня полнейшее моральное выгорание, и в отпуске я не был почти два года. Не чувствую