Читать книгу - "Коммерсант 1985 - Андрей Ходен"

спустился на улицу, огляделся. Во дворе было пусто. Но на лавочке у подъезда сидел мужчина в потрёпанной телогрейке, читал газету. Слишком аккуратно сложенная газета. Слишком прямой угол сидения.

Максим пошёл не в сторону общаги, а в противоположную, углубился в сеть дворов. Шёл быстро, не оглядываясь, но чувствуя спиной возможное присутствие. Он сделал круг, вышел на оживлённую улицу, сел в первый попавшийся трамвай. Только тогда позволил себе перевести дух.

В комнате его ждала записка, подсунутая под дверь. Бумага та же, почерк — неузнаваемый, печатными буквами: «НЕ ХОДИ К НЕМУ. ЖДИ СВЯЗИ».

Всё. Каналы рушились один за другим. Широков под давлением. Витька исчез. Оставался только Петров с завода, но с ним связи были тоньше паутины.

И в этот момент в дверь постучали. Резко, властно.

Максим вздрогнул. Сергей, сидевший на койке, побледнел.

— Открывай, — тихо сказал Максим, пряча тетрадь под матрас.

В дверь вошёл Полозков. Не один. С ним был представительный мужчина в форме милиции, но без погон, и женщина с суровым лицом и пучком волос — явно из комитета народного контроля.

— Карелин Максим Александрович? — громко, на весь коридор, произнёс милиционер.

— Я.

— Предъявите документы.

Максим молча подал студенческий билет. Милиционер изучил его, переписал данные в блокнот. Женщина тем временем окинула комнату оценивающим взглядом.

— Поступила информация, — начала она чётко, как диктор, — о фактах спекуляции и нетрудовых доходах среди студентов данного общежития. Ваше имя фигурирует в связи с торговлей семечками. Что вы можете сказать?

Максим почувствовал, как у Сергея перехватило дыхание. Он сам стоял неподвижно, собирая волю в кулак.

— Семечки? Да, покупал на вокзале пару раз. Делился с соседом. Разве это спекуляция? Я не продавал, я угощал.

— Есть свидетели, которые утверждают обратное, — холодно парировала женщина. — Продажа по десять копеек стакан.

— Могут ошибаться. Или пошутить хотели. У нас в общаге такое бывает, — Максим пожал плечами, сделав лицо максимально глупым и невинным.

Полозков, стоявший сзади, злорадно ухмыльнулся.

— Он врёт! Я сам видел!

— Вы видели, как я брал деньги? — резко обернулся к нему Максим. — Конкретно, у кого, когда, сколько?

Полозков замялся.

— Ну… в общем, видел, как ты раздавал кулёчки…

— Угощал, — поправил Максим. — Товарищ Полозков, может, вы меня с кем-то спутали? Или у вас личные ко мне претензии? Из-за девушки, например?

Полозков побагровел. Женщина из КНК бросила на него острый взгляд.

— Всё, товарищи, ясно. Оснований для возбуждения дела нет. Но, Карелин, — она повернулась к нему, — имейте в виду. За вами установлено наблюдение. Малейший проступок — и мы вернёмся. С более серьёзными последствиями. Вы поняли?

— Понял, — кивнул Максим.

Они ушли. Полозков на прощание бросил ядовитый взгляд. Дверь закрылась. В комнате повисла тяжёлая тишина.

Тишина была гулкой, как после взрыва. Максим стоял, прислушиваясь к отступающим шагам в коридоре. Не страх, а холодная ярость складывалась в нём, как оригами. Они пришли не за доказательствами — их не было. Они пришли, чтобы показать: дверь можно выбить в любой момент. Закон — не рамка, а дубина. И держит её тот, у кого больше прав на эту самую «правду». Полозков только что примерил на себя роль держащего. Теперь предстояло выяснить, насколько крепко он её держит.

Сергей выдохнул, дрожащими руками достал сигарету.

— Боже… я думал, конец…

— Это только начало, — мрачно сказал Максим. — Полозков открыл фронтальную атаку. Через официальные каналы. Теперь за мной действительно будут следить. — Он подошёл к окну, отодвинул штору. Напротив, у подъезда, стоял тот же мужчина в телогрейке. Теперь он не читал газету. Он смотрел прямо на их окно. — Видишь?

Сергей увидел и обречённо закрыл лицо руками.

— Что будем делать, Макс?

— Работать ещё осторожнее. И искать союзников. У Полозкова должны быть враги. Или слабые места.

В кармане у Максима лежали сто семьдесят рублей и вторая пара кроссовок. Он вынул деньги, пересчитал. Потом отсчитал тридцать, протянул Сергею.

— Держи. Аванс. Молчи и делай, что скажу.

Сергей смотрел на деньги, будто на гремучую змею.

— Я не могу…

— Можешь. Ты уже в деле. Отступать поздно. — Голос Максима звучал жёстко, без права на обжалование. — Завтра ты идёшь в библиотеку. Ищешь все старые номера заводской газеты «Уралмашевец» за последние два года. Ищешь статьи, где хвалят Полозкова. И, главное, где упоминают его общественную нагрузку — шефство над каким-нибудь цехом, участие в комиссиях. Всё выписываешь. Понял?

— А зачем?

— Чтобы найти, где он мог «замять» чью-то провинность. Или получить благодарность за чужую работу. Или просто быть там, где что-то пропало. В каждой похвальной статье — потенциальная точка давления. Ищи.

Сергей кивнул, наконец взяв деньги. Его пальцы сжали купюры так, будто они были раскалёнными.

Ночью Максим не спал. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как за стеной кто-то тихо плачет. Может, соседка, тоскующая по парню. Может, кто-то ещё, задавленный системой. Он думал о «Паркере», проданном за взятку. О кроссовках, которые сейчас носил сын чиновника. О Василии, сворачивающем проект. О Витьке, который или исчез, или проверял его. И о человеке в телогрейке под окном.

Система не просто сопротивлялась. Она начинала давить. Медленно, но верно. Со всех сторон.

Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в колючую подушку. Внутри была та же пустота, что и после сделки с Широковым. Но теперь к ней добавилось новое чувство — одиночество. Он был в кольце. И единственный человек, на которого мог рассчитывать, сидел на соседней койке и боялся даже денег, которые держал в руках.

«Смотри по сторонам», — вспомнил он принцип из методички. Он смотрел. И видел только угрозы. И понимал, что его прагматизм, его расчёты — это лишь тонкая плёнка на поверхности бурлящего, враждебного океана. И эта плёнка вот-вот могла порваться.

Он зажмурился, пытаясь вычеркнуть из головы образ чёрной «Волги» и плоских глаз человека в телогрейке. Нужно было думать о завтра. О второй паре кроссовок. О поиске компромата на Полозкова. О выживании.

Но перед внутренним взором упрямо стояло другое: бархатная подушечка с ручкой. И чувство тошноты у сугроба. Это и была цена прогресса. И он знал, что это только начало.

Снег шёл косо, крупными, влажными хлопьями, залепляя глаза и превращая мир в белое, беззвучное месиво. Максим шёл по двору завода, и каждый шаг отзывался в висках тупой, нарастающей болью. Вызов в партком на 14:00. Слово «вызов» звучало как приговор, не оставляя пространства для манёвра. Полозков добился своего — перевёл конфликт из сферы личной неприязни в плоскость идеологии и дисциплины. Теперь всё было официально.

Кабинет секретаря парткома находился на втором этаже