Читать книгу - "Фантастика 2026-215 - Александр Изотов"

class="p1">Утром двадцать второго ноября германцы, введя в бой два свежих корпуса из Франции смогли прорвать оборону на линии Луцк-Броды между Берестечком и Лопатиным, форсировали. Стырь, начали развивать наступление на Демидовку и Радзивилов[114]. Вскоре тут, на реке Икве, между городами Млинов, Дубно и Кременец разгорелось сражение, которое позже историки назовут «Русским Верденом».

(плакат Казимира Малевича, в годы Первой мировой, смотрится интереснее «чёрного квадрата»)

Оперативный императорский штаб напряженно работал. Стучал телеграф. Приходили телефонные сообщения, шифрованные телеграммы, по радиосвязи передавали самые свежие сведения о перемещении наших войск и противника. Впервые за долгое время, особенно на участке Луцк-Броды, русская армия не испытывала снарядного голода. Ситуация складывалась острой, но не такой, чтобы совсем уж смертельно опасной!

И тут появился адъютант императора, который доложил, что из Петрограда пришло сообщение от генерала Вандама, зашифрованное личным императорским кодом.

Надо сказать, что такой код существовал, он использовался исключительно для крайне секретных и срочных сообщений. В Петрограде остался один криптограф, который имел доступ к этому коду, второй находился в экипаже императорского бронепоезда (вы же не думаете, что сам Пётр занимался дешифровкой этих сообщений? Или думаете? Ну это вы зря!). Сообщение государь лично передал подпоручику Дмитрию Льгову, который и был его личным дешифратором. Послание было кратким и гласило: «Брасова при смерти. Срочно выезжайте в столицу. Вандам».

По всей видимости, обстоятельства этого происшествия оказались таковыми, что даже шифровке начальник тайной канцелярии доверить их не хотел. Но и сообщения самого по себе стало достаточным поводом для того, чтобы переволноваться. И Пётр прекрасно понимал, что в Петрограде надо оказаться как можно скорее. Вариантов было не так уж и много. Поездом — почти двое суток! В Гавришовке, под Винницей, где большое поле выделили под аэродром, находилась пара «Муромцев». Расчетное время полета составляло двенадцать часов, хотя государю обещали при хороших погодных условиях уложиться и за десять с половиною. Сказать откровенно — так полета на аэроплане Пётр откровенно боялся. Но трусом быть не пожелал и, перекрестившись, прочитав про себя трижды «Отче наш» и «Верую», принял решение лететь.

На летное поле под Гавришовкой его проводил лично Каледин. Брусилов был в это время в Житомире, следил за перегруппировкой Чехословацкого корпуса. Императору представили командира воздушного корабля, который должен будет доставить его в столицу. Им оказался полковник Иосиф Станиславович Башко, георгиевский кавалер, один из лучших пилотов Российской императорской армии. Он сообщил государю, что его аэроплан имеет пулеметную оборонительную точку в хвостовой части, а все четыре мотора Рено-220 проверены и прошли тщательное техническое обслуживание. Планируется дозаправка под Гомелем. Кроме того, в канистрах есть запас топлива. Примерно на сотню километров. Так что хватит одной посадки для дозаправки. Поэтому должны уложиться в двенадцать часов полета — максимум! Правда, в воздухе всяко случается. Но экипаж опытный, долетит, никуда не денется!

(«Илья Муромец», тип Е, такой же, на котором летел Пётр в Петроград)

В «Муромца» набилось: семь человек экипажа, император, два его адъютанта, да еще четыре телохранителя. Правда, бомбовая нагрузка у самолета отсутствовала, так что он оторвался от земли довольно легко и вскоре лег на курс. Государю было страшно! Нет, не так! Никогда еще Петру не бывало так страшно, как во время полета на аэроплане! Ветер свистит в ушах! Рвет конструкцию на части. кажется, вот-вот, и всё развалится к чертям собачьим! А сколько Пётр прислушивался к работе моторов, чтобы понять, работают ли, как они там, ибо от них зависело: вернемся живыми или нет! А тряска! А воздушные ямы! А сколько раз он блевал только до Гомеля? А после? Нет, после на пару раз меньше, точно! И вообще, к столице подлетал почти что героем: как-то к полету обвык и уже столь сильно не тошнило. Просто иногда подташнивало!

Садились на Коменантский аэродром: от Гатчины добираться было бы сложнее, а тут меньше времени потеряешь. Императора уже ждал автомобиль — самый обычный Руссо-Балт. Зато охранением служил броневик Путиловского завода, достаточно резвый, чтобы не тащиться по улицам столицы со скоростью беременной черепахи. Конечно, за легковым авто тот угнаться не мог, но в общем. получилось достаточно споро. На Комендантском государя встретил лично Вандам. Сообщил, что Наталья находится в клинике при Военно-медицинской академии. Туда и помчали.

— Как это случилось? — мрачно спросил Пётр.

— Вчера рано утром Брасова вырвалась на конную прогулку в Гатчину. Но там смогла сбежать от охраны и вскоре очутилась в гостях у Маргариты Абаканович. Они вместе поехали в кафе «Доминик» на Невском. Там их обнаружил наш агент и продолжил наблюдение. Наталья и Маргарита прогулялись по городу, затем вернулись в дом Абакановичей, а вечером отправились на прием к князю Вяземскому.

— Это какому? — уточнил Пётр.

— Сергею Александровичу, бывшему томскому губернатору, товарищу министра внутренних дел. У него давние знакомства с семьей Абаканович. После приема госпожа Брасова вернулась на квартиру. Примерно в час ночи ей стало плохо.

— Отравление? — задал вопрос, который так и крутился на его языке, император.

— Очень на то похоже. Вяземский под домашним арестом. Ведётся следствие в его особняке.

— Как она? — наконец-то додумался спросить Пётр.

— Безнадежна! — не стал скрывать правду от государя Вандам.

Пётр сжал зубы так. что, показалось, что вот-вот и они начнут крошиться. И он очень захотел вспомнить то самое чувство торжества справедливости, когда собственноручно отрубленная голова врага твоего катится с плахи вниз, в жаждущую крови и зрелищ толпу!

Глава двадцать вторая

Петр прощается с Натальей Брасовой

Петроград

22 — 23 ноября 1917 года

Прощания как такового не было. Брасова –весьма красивая женщина сейчас выглядела ужасно! Лицо ее посерело, грудь тяжело вздымалась, но дышала она при этом как-то слишком шумно и совсем не глубоко. В сознание она так и не приходила. У ее постели дежурила сестра милосердия, врач тоже был в палате — довольно дородный, солидный мужчина с деревянной трубкой в кармане халата, одетого на дорогой костюм, что говорило, как минимум, о профессорском достатке.

— Когда? — спросил император, когда вошёл в палату и почувствовал этот тяжелый запах смерти, который ничем не перебить.

— Не более суток, Ваше Величество! — с деланным сочувствием (профессиональная привычка) произнёс эскулап, в тоже время в его речи и позе было любование собой,