Читать книгу - ""Фантастика 2025-31". Компиляция. Книги 1-27 - Роман Корнеев"

Дальше в культурных выражениях я объяснил нагловатому янки, что сцепка не совсем наша, что мистеру Эдисону лучше бы обратиться в Министерство путей сообщения Российской империи, и вообще постарался вежливо отправить в пешее эротическое путешествие. Американец свои предложения свернул, но напоследок высказался в том смысле, что мы сильно пожалеем, и отвалил, оглядываясь на зыркавшего волком Васю.

Некоторая пауза наступила ближе к маю – первый натиск мы отбили, с соседями по павильону перезнакомились, установили рабочие отношения, подменяя друг друга, посетитель на стенд шел в основном бездельный, чисто поглазеть, и мы, наконец, стали выбираться в город. Пару дней пришлось посвятить магазинам и ателье, иначе нам грозила гибель от рук наших разгневанных дам, а первого мая я выбрался на Пер-Лашез, к стене, у которой в 1871 году были расстреляны последние защитники Коммуны.

Попытки найти красные гвоздики рядом с домом Паскаля провалились, тут цветочницы ориентировались на более аристократические вкусы, а моего знания французского для объяснения предмета поисков не хватало, искать надо было oeillet rouge, а вовсе не gvozdikae rouge. Впрочем, «красная гвоздика – наш цветок», как пелось в советской песне, нашлась у самого кладбища. Причем там по случаю первого мая происходило что-то вроде небольшого митинга – стена была увешана венками, а чуть поодаль толкал витиеватую речь плотный мужик с квадратным лицом и непременной бородой. Смысл я улавливал лишь в общих чертах – о социальных реформах, не напрасных жертвах и необходимости дальнейшей борьбы.

– Кто таков? – спросил я у соседа по толпе, по виду вполне приличного мелкобуржуа.

– Мсье, наверное, иностранец? – удивленно повернулся ко мне тот. – Это же Жан Жорес, лучший оратор Франции, бывший депутат Национального собрания!

Ого, сам Жорес, один из наиболее известных социалистов и марксистов на сегодня. Причем его воззрения были мне во многом симпатичны, он пытался объединить всех левых в единую организацию в борьбе за преобразования, но вот знакомиться здесь не стоило. В толпе были русские эмигранты, а, значит, и зарубежная агентура Департамента полиции, и идти возлагать цветы или жать руку Жоресу – означало засветиться, надо будет подкатиться к нему позже. А пока я изобразил случайного прохожего и двинулся дальше, в сторону крематория и колумбария, где в моем времени была ячейка с прахом Махно, а мне хотелось бы повернуть в этом времени так, чтобы не только Махно, но и сотни и тысячи других эмигрантов остались жить и работать в России.

С такими мыслями я прогуливался, ожидая конца митинга, когда понял, что меня ведут – пара фигур точно попадалась мне раньше, у стены и на аллеях кладбища. Охранка? Вроде не с чего, у стены я пробыл буквально пять минут, с русскими не общался, и с чего вдруг именно сегодня, раньше-то я их не видел, а при многочасовой работе на стенде заметить постоянный интерес со стороны двух-трех шпиков как нечего делать. Ну не послали же за мной бригаду филеров из десяти-пятнадцати человек, чтобы можно было меняться каждые четверть часа? Да и вообще, сколько народу в заграничной агентуре на всю Европу – двадцать, тридцать? Тогда кто? Французы? Скорее всего, держали митинг под наблюдением, засекли новое лицо и решили проверить.

Так что я спросил у служителя, как пройти к могиле Мольера, где и оставил гвоздики у четырех граненых колонн, а сам двинулся к выходу, свистнул фиакр и вернулся на выставку.

Слежка не выходила из головы, и на следующую вылазку в город я прихватил с собой Василия Петровича – собрались мы по артистическим кафе или кабаре, уж больно нам их Жан-Мари нахваливал. Правда, с его слов, «Черный кот» пару лет как закрылся, а вот «Ротонды» он еще не знал, видимо, не пришло ее время, так что мы намылились на Монмартр, заскочив по дороге в один из знаменитых парижских ресторанов-bouillon, некоего аналога русских трактиров. Большой зал, множество плотно расставленных столов, между которыми носились проворные официанты в черных жилетках и белых фартуках «в пол», записывая заказанные блюда и подсчитывая итог прямо на бумажных скатертях. В отличие от трактира здесь не принято было рассиживаться, более того, в порядке вещей было подсадить кого-либо еще за столик, а меню состояло из проверенных стандартных блюд, которые публика поглощала под радостный гул, неумолчно стоявший под сводами. Телячий язык под соусом был хорош, вино прекрасно, счет невелик, и вскоре мы уже шагали по рю Фобур-Монмартр на север, в сторону веселой Пляс-Пигаль.

Дам с нами, естественно, не было, поскольку предполагалось посещение кабаре с «неприличным» канканом, отчего Вася настолько воодушевился, что даже начал насвистывать мелодию, в которой я с трудом опознал La Donna e Mobile из «Риголетто». Я же все думал о слежке – кто за мной ходил, почему именно сейчас?

Кабаре мне не понравилось, я даже лощеные шоу XXI века не сильно любил, а тут адский шум, клубы табачного дыма, размалеванные грубой косметикой тетки (иначе и не скажешь, стандарты красоты отличались радикально), которые трясли на сцене юбками и панталонами. К тому же подобные мамзели ежеминутно появлялись у нашего столика с просьбами угостить их шампанским. Похоже, зря Тулуз-Лотрека считали постимпрессионистом, явный реалист, все как живьем с его картин сошли, такой же треш и угар.

Через полчаса в душном зале я уже мечтал только о том, чтобы все поскорее закончилось, и решил хотя бы выбраться наружу подышать. Оставив Собко отбиваться от очередной девицы, протолкался к выходу на бульвар и отошел направо прогуляться туда-сюда.

Уже когда я возвращался в кабаре, шедший навстречу прохожий неожиданно толкнул меня вбок, одновременно кто-то из темноты сильно дернул за противоположный рукав, и я прямо-таки влетел в щель между домами.

Там-то меня и ждали.

Я буквально упал в руки двух крепких молодчиков, третий и четвертый, видимо, толкнувший и дернувший меня, уже шли со стороны улицы, доставая из карманов короткие дубинки.

Мысль «Ну, слава богу, какой-то местный Гастон Утиный Нос, а не охранка» была настолько неуместна в ситуации, когда меня, кажется, собрались убивать, что от неожиданности страшно развеселился и заржал в голос, чем явно обескуражил нападавших.

– Schmuck the biggest! – раздалось из-за спин первой пары, и на сцене явился тот самый нагловатый американец.

Н-да, одному что против пятерых, что четверых – никаких шансов, но внезапно раздались два хлестких удара, мелькнули падающие тела и со свирепым матом на державших меня бросился Собко, чье появление было не только крайне своевременным,