Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

— Теплее? — переспросил я.

— Ага. Блаженный, поди. Но фартовый. Золото к нему само липнет.

Я подошел к Ермолаю. Он не заметил меня, увлеченный процессом. Работал он странно. Не монотонно, как машина, а какими-то рывками. То копает остервенело, то вдруг замрет, запустит руку в ледяную воду, пощупает дно, и снова копает. Но аккуратно, словно хирург скальпелем.

— Бог в помощь, — сказал я.

Ермолай вздрогнул, выпрямился, вытирая руки о штаны.

— Здравия желаю, ваше благородие… то есть, Андрей Петрович.

— Что ищем под корнями, Ермолай? Я же колышки в другом месте ставил.

Он посмотрел на меня прямо. Взгляд был не испуганный и не заискивающий. Спокойный взгляд человека, который знает что-то, чего не знают другие.

— Так там, Андрей Петрович, пусто, — сказал он просто. — Ну, не то чтобы совсем пусто, но мелочь одна. Пыль. А здесь ручей старый поворачивал. Лет сто назад, может. Он под корень валун подмыл, там карман должен быть. Ловушка для золота.

Я посмотрел на рельеф. Действительно, едва заметная ложбинка уходила под корни. Обычный человек прошел бы мимо, не заметив.

— Откуда знаешь про ручей? Карту видел?

— Какую карту? — усмехнулся он. — Земля сама говорит. Вон, видите, галька окатанная, плоская? А там, у колышков — острая и свежая, с осыпи. Значит, здесь вода долго работала, терла. А где вода трет, там тяжелое на дно садится.

Я хмыкнул. Логика у него железная. Геологическая.

— Ну, показывай свой карман.

Ермолай вогнал кайло под корень, навалился всем телом, выворотил ком земли. Потом спокойными движениями набрал полный лоток грунта и пошел к воде.

Я смотрел, как он моет. Это было искусство. Вода в его руках не плескалась, а танцевала, вымывая легкую пустую породу и оставляя на дне серый тяжелый шлих.

В конце он резко крутанул лоток, плеснул остатками воды.

На темном дне ярко, вызывающе желтела полоска. Не пыль, а хорошие и увесистые чешуйки.

— Грамма полтора, — навскидку оценил я. — С одного лотка.

Ермолай удовлетворенно кивнул.

— Я ж говорил. Карман.

— Откуда ты такой взялся, Ермолай? — спросил я, чувствуя, как внутри разгорается азарт кладоискателя. — Кто учил?

— Так говорил же, что был опыт. Десять лет горбатился на казённых приисках.

— Помню, да всё-равно удивительно это, Ермолай, чтоб так землю чувствовать.

Я обернулся к Семёну, который наблюдал за нами издали.

— Семён! Подойди.

Тот подбежал рысцой.

— Ермолай же у тебя назначен старшим над группой?

Семён моргнул.

— Да, Андрей Петрович.

— Отлично, Семён. Мне вожаки нужны. Те, кто знает, куда стадо вести. Когда на Алтай поедете, ты там, Ермолай, за главного будешь по разведке. Твое слово — закон. Сказал копать здесь — значит, все копают здесь. Сказал «пусто» — значит, сворачиваемся. Понял?

— Понял, Андрей Петрович, — тихо ответил парень. Но плечи его расправились.

К вечеру мы подвели итоги.

Результат был предсказуем. Ермолай и трое парней, которые держались рядом с ним и копировали его приемы, намыли почти вдвое больше нормы. Остальные уложились в минимум, никто не провалился.

Я собрал их у костра. Парни были уставшие и мокрые, но довольные. Добытое золото грело душу.

— Молодцы, — сказал я. — Экзамен сдали. Руки у вас крепкие, глаз, как я погляжу, намыливается. Через месяц-другой будете работать самостоятельно. Но есть один нюанс.

Я сделал паузу, обводя их взглядом.

— Зима близко.

Кто-то хмыкнул. Уральская зима — не новость.

— Обычно прииски зимой спят. Вода встает, земля каменеет. Золотоискатели сидят по избам, пьют водку и ждут весны. Но мы с вами — не обычные старатели. Мы — артель «Воронов и Ко». Мы не спим.

По рядам прошел ропот.

— Как это — не спим? — спросил один из парней, бойкий кудрявый малый. — А мыть-то как? Лед долбить?

— Мыть будем в тепле, — ответил я. — Технология так и называется «тепляк». Ставим сруб прямо над шурфом. Внутри печь. Греем землю, греем воду. Работаем в три смены, круглосуточно. Огонь не гаснет, вода поэтому не мерзнет. А золото идет еще лучше чем летом.

На лицах я увидел скепсис. Такой густой, что хоть ножом режь. Они смотрели на меня как на городского сумасшедшего, который предлагает выращивать ананасы в сугробе.

— Андрей Петрович, — подал голос Ермолай. — Земля-то промерзнет на три-четыре сажени. Её ж кайлом не возьмешь, она как гранит становится. Дров не напасешься оттаивать.

— Возьмешь, — твердо сказал я. — Если с умом подойти. Пожоги будем делать. Укрывать землю лапником и снегом, чтоб тепло держала. А главное — сруб. Внутри будет жара. Вы еще потеть будете, рубахи снимать.

Не верили. Видел, что не верили. Для них зима была приговором, мертвым сезоном. Закон природы.

Я усмехнулся.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал я, подбрасывая ветку в костер. — Что барин белены объелся. Что против природы не попрешь. Но запомните одно: здесь, на Лисьем Хвосте, мы природу не ломаем, мы с ней договариваемся. Мы её обхитрить можем.

* * *

Когда солнце скатилось за кромку леса, и тайга начала наливаться синими сумерками, лагерь изменился. Дневной грохот машин, лязг железа и крики десятников стихли, уступив место более тихим и домашним звукам. Трещали дрова, звякали ложки о миски, где-то негромко переговаривались караульные.

Ученики, присланные Николаем, собрались у большого костра на краю плаца. Это было их время. Днем они ломали спины на промывке, а вечером превращались в обычных работяг, оторванных от дома.

Я подошел к огню, держа в руке миску с гречневой кашей.

— Подвинься-ка, — сказал я рыжему парню, который сидел на бревне, уставившись в пламя.

Тот вздрогнул, вскочил, пытаясь вытянуться.

— Сиди, сиди. Вечерняя поверка окончена.

Я устроился рядом, зачерпнул ещё каши. Она была густой, с тушенкой. Простая еда, но после дня беготни ничего лучше и придумать нельзя.

Парни притихли. Присутствие «самого Воронова» их сковывало. Для них я был кем-то вроде местного божества: человек, который приручил пар, построил машины и заставил Демидова уважать себя. Они смотрели на меня со смесью страха и благоговения, боясь лишний раз звякнуть ложкой.

— Ну, чего замерли? — усмехнулся я. — Или каша в горло не лезет? Ешьте, пока горячая. Завтра сил много надо будет, Семён вас гонять начнет по сопкам.

— Едим, Андрей Петрович, —