Читать книгу - "Высшее общество - Алекс Хай"

Хранилище располагалось в нижнем бельэтаже. Длинный коридор с металлическими дверями, климат-контроль, освещение с несколькими режимами. Охрана тоже была организована на уровне.

Здесь даже воздух был другим — суше, лёгким не хватало кислорода. Причиной тому был особый режим хранения экспонатов и концентрация магии. Несколько тысяч артефактов в замкнутом пространстве создают фоновый гул, на который отреагирует любой живой организм.

— Господа, — Климов открыл папку. — Первая часть осмотра — вещи из Бриллиантовой палаты Московского Кремля.

На специальных подставках под направленными лампами стояли витрины. И первый же экспонат вызывал благоговение у любого хоть немного исторически подкованного человека.

Шапка Мономаха.

Золото суть потемнело от времени, но не потускнело, а приобрело тот особый оттенок, который бывает только у очень старых вещей и который никакой реставрацией не воспроизведёшь. Пластины с растительным орнаментом, опушка из соболя, рубины в высоких кастах…

Осипов подошёл к витрине и несколько секунд смотрел молча.

— Символ власти, — произнёс он наконец. — Не просто царское украшение, а символ… Один из важнейших для нашей страны…

— Освещение неправильное, — негромко сказал отец.

Климов оглянулся.

— Что именно не так?

— Прямой свет сверху убивает объём. — Отец подошёл чуть ближе, изучая, как лучи от лампы падали на пластины шапки. — На выставке нужно боковое освещение. Тогда орнамент даст тени, и появится рельеф. Сейчас всё выглядит плоским. А этот экспонат должен внушать трепет даже китайцам.

Климов что-то пометил у себя в блокноте. Я мысленно кивнул: отец был прав. Самоцветы и ювелирные изделия нельзя освещать как картины. Им нужна игра с углом, с направлением, с интенсивностью света. Это отдельная наука — и большинство людей её не знают.

— Можно занавесить окна в выставочном зале, — добавил отец. — Дневной свет — наш враг. Лучше использовать направленные источники с правильной цветовой температурой. Около трёх тысяч Кельвинов, не больше — иначе холодный свет выбелит золото.

— Согласен, — подал голос Осипов. — И установить несколько точечных ламп на уровне витрин. Чтобы камни сами давали отражение внутри витрины.

Помощник Климова сосредоточенно всё записывал.

Мы медленно шли вдоль витрин и перешли к образцам из Алмазной комнаты.

Скипетр с «Орловым» тоже поражал. А знаменитый алмаз… Камень был живым. Сто восемьдесят девять карат всё ещё магически активного индийского бриллианта! Смотреть на него можно было бесконечно.

Держава с сапфиром в двести карат… Бриллиантовые буквы на крышке Большой государственной печати. Диадема Марии Фёдоровны с розовым бриллиантом — тринадцать с лишним карат, и защитный контур в ней был настолько плотным, что я ощутил его с расстояния полутора метров.

— Хороший артефакт, — произнёс я вполголоса.

Осипов покосился на меня.

— «Хороший», — повторил он с лёгкой иронией. — Ну, можно и так сказать. Работа Болина, защита высшего порядка. В своё время считалась вершиной артефактного искусства…

— Сейчас тоже не устарела.

— Нет. Не устарела.

Климов провёл нас в соседний зал. Здесь было теснее, витрин больше, свет мягче. Несколько предметов стояли на отдельных подставках под усиленными стеклянными колпаками.

«Зелёная королева».

Я увидел её сразу — она занимала центральное место в витрине и даже под не самым удачным освещением хранилища притягивала взгляды.

Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат! Огранка таблицей — плоский верх, прямые грани. Старая, по современным меркам слишком простая. Но этот камень не нуждался в сложном оформлении.

Истинно колумбийская зелень! Не трава, не малахит, не бутылочное стекло. Свой, особый оттенок — чуть тёплый, чуть золотистый в глубине, с едва заметной голубизной у граней. Невероятный камень…

Я подошёл ближе и несколько секунд просто стоял, любуясь глубиной изумруда.

Я помнил этот камень. Помнил, как держал его в руках. Тяжесть — неожиданную для такого размера, почти тёплую. В прошлой жизни я удостоился чести посетить Алмазную комнату. И ещё больше честью было дозволение прикоснуться к этому шедевру природы…

— Александр Васильевич?

Климов смотрел на меня с лёгким недоумением.

— Всё в порядке, — сказал я. — Просто им невозможно не восхититься.

Я отступил на шаг. Секретарь ещё пару секунд наблюдал за мной, потом вернулся к своим записям. Не понял — что именно остановило меня перед этой витриной. Не понял и не мог понять.

— Великолепный камень, — произнёс Ковалёв у меня за плечом. — Ничего подобного в эрмитажной коллекции больше нет…

— Как и в мире, — сказал я. — Он единственный в своём роде.

«Большой букет» Елизаветы Петровны лежал в отдельной витрине — крупная брошь в виде букетика цветов, только все былинки были драгоценными. Бриллиантовые лепестки, листья из изумрудов, тонкие золотые стебли. В центре ириса — природный сиреневый бриллиант в пятнадцать с половиной карат.

Осипов долго стоял перед ним.

— Эта вещь, — сказал он, — делалась не для красоты. Точнее — не только для красоты. Артефакт высшего порядка для своего времени. Усиление воздушной стихии, ментальная защита, контур концентрации. Императрица носила её в те дни, когда принимала важные решения.

Я взял перчатки из кармана — в хранилище это было необязательно, но я предпочитал — и попросил Климова открыть витрину.

— Можно?

— Конечно, Александр Васильевич.

Климов снял стеклянный колпак. Помощник подставил бархатную подушечку.

Я надел перчатки и взял брошь в руки.

Она была чуть тяжелее, чем казалась с витрины, — работа восемнадцатого века была добротной, на металле и камнях государыня не экономила. Пятнадцатикаратный сиреневый бриллиант сверкнул под направленной лампой…

И я замер.

Не потому, что вещь была красивой. Брошь, бесспорно, была прекрасна. Но дело было не в этом.

Я ощутил артефактный контур.

Контур «Большого букета» я знал — не из каталогов, не из описаний. Я тоже раньше держал эту брошь в руках. Осматривал по приглашению — было такое, при государе Александре, как раз когда Алмазная комната открылась для нескольких избранных мастеров. Я тогда провёл с коллекцией почти три часа и помнил каждую вещь.

И сейчас контур «Большого букета» был другим.

Структура магической вязи отличалась от той, которую я помнил. Так отличается почерк одного человека от почерка другого. Воздушная стихия здесь была выстроена плотнее и даже чуть грубее, без тонкой разводки между ментальной защитой и контуром концентрации, которую делал мастер восемнадцатого века.

Я медленно положил брошь обратно на подушечку, снял перчатки и обернулся к остальным.

— Господа, — сказал я негромко.

Осипов, Ковалёв, отец и Климов обернулись.

Я поднял взгляд.

— Кажется, у нас проблема.

Глава 6

Осипов смотрел на меня поверх очков — уже без той лёгкой иронии, с которой он обычно реагировал на молодёжь. Ковалёв нахмурился. Отец был неподвижен, ожидая от меня подробностей.

— Поясните, Александр Васильевич, — произнёс Климов.