Читать книгу - "Создатели монстров - Рональд Гросс"

сорванной ветки вдруг пролилась ему прямо на голову. Мелкая ящерица сперва замерла, а потом вдруг завертелась, судорожно замахала хвостом и странно растянулась на песке. Она умерла – в этом у Джованни не было никаких сомнений.

– О, бедняжка! – тихо воскликнула Беатриче и печально, но без удивления посмотрела на мертвую ящерицу. Потом она спокойно приколола роковую ветку к корсажу. На ее груди растительный придаток, казалось, снова ожил, стал более свежим и блестящим.

С челом, покрытым каплями пота, Джованни отскочил от окна, говоря самому себе:

– Не теряю ли я разум? Или так шутит со мной воображение? Что это за создание, столь грозное и прекрасное?

Расхаживая взад и вперед по саду, Беатриче подошла к окну молодого человека. Тот вынужден был высунуться наружу, чтобы не потерять ее из виду. В эту минуту красивая бабочка перелетела через стену в сад; она, вероятно, долго порхала по городу, не находя ни цветов, ни зелени среди старинных каменных домов, пока тяжелый аромат растений доктора Раппачини не привлек ее в сад. Бабочка принялась боязливо порхать над самими цветками, словно не осмеливаясь опуститься на них – как будто бы их аромат и формы были ей совсем незнакомы. Затем, подлетев к Беатриче, она принялась описывать вокруг нее все более и более близкие круги, намереваясь сесть на голову девушки. И тут, верно, зрение обмануло Джованни, ибо ему показалось, что в то время, как Беатриче с детской радостью следила за насекомым, оно все больше и больше теряло силы, пока, наконец, не упало к ее ногам. Его яркие крылышки затрепетали, лапки съежились – бабочка была мертва! Джованни не мог установить никакой видимой причины ее смерти, кроме разве дыхания самой Беатриче, чье лицо вторично подернулось тенью грусти. Опечаленная, она отступила от трупика бабочки.

Невольное движение Джованни привлекло к нему взгляд девушки, заметившей в окне прекрасную фигуру юноши, похожего скорее на грека, чем на итальянца, казавшегося неким мраморным изваянием работы Фидия, одушевленным новым Прометеем.

Видя себя обнаруженным, Джованни безотчетно бросил ей букет – тот самый, что он купил у цветочника по дороге домой и до сей поры напряженно сжимал в руке.

– Синьора, – сказал он, – эти цветы чисты и безвредны. Примите их ради любви – от Джованни Гвасконти.

– Благодарю вас, синьор, – ответила Беатриче звонким гармоничным голосом. – Я от всего сердца принимаю ваш подарок и желала бы предложить вам взамен этот цветок – но он, увы, слишком легок для того, чтобы я могла бросить его вам. Придется вам, Джованни Гвасконти, удовольствоваться моей словесной благодарностью.

Она подобрала букет, упавший на траву, грациозно раскланялась с Джованни и мирно продолжила прогулку по саду. Спустя несколько минут, когда она приблизилась к крыльцу своего дома, Джованни показалось, что цветы, врученные ей совершенно точно свежими, уже увяли. Без сомнения, это была совершенно безумная идея – кто же мог бы на таком расстоянии отличить свежий цветок от увядшего?..

* * *

В течение нескольких дней после этого случая молодой человек избегал открывать окно, выходившее в сад доктора Раппачини, словно опасаясь увидеть снаружи что-то очень страшное, чудовищное. Он ощущал, что после разговора с Беатриче он поддался влиянию неизъяснимой силы. Если сердцу его грозила действительная опасность, то ему всего лучше было бы оставить свое жилище и даже Падую или смотреть всякий день на Беатриче и привыкнуть видеть в ней просто молодую женщину, такую же, как и все другие. И все же Джованни оставался, несмотря ни на что, и, глядя на нее, испытывал нечто вроде тихого осознания близкой опасности. Однако Гвасконти не был поражен неизлечимой любовью, или, по крайней мере, он и сам не знал глубины испытываемого им чувства, но он был от природы одарен жгучим воображением и всей живостью южного темперамента, доходящей подчас до настоящей горячки. Обладала ли Беатриче сходством с цветами, прелестными и вместе с тем ужасными, или нет – не суть важно. Главное ведь, что она отравила его самым утонченным, самым предательским из всех ядов на свете. Чувство, всецело овладевшее им, нельзя было определенно назвать любовью к ней, хотя ее удивительная красота была вполне способна внушить любовь. Не было оно и чувством ужаса, хотя он и подозревал вредные и ядовитые свойства, таившиеся в этом чудном теле. Нет, это было как бы соединение любви и ужаса, столь тесно сливающихся в его сердце, что ему самому невозможно было отдать себе ясный отчет в том, какое из них преобладало. Он не знал, чего должен был бояться и на что надеяться – и страх, и надежда жестоко боролись в его сердце без малейшего перевеса друг над другом. Чувство радости или скорби может зачастую быть спасительным, но вот смешение двух столь противоположных друг другу начал опасно приближает людей к тому состоянию, что в апокрифических текстах именуется вечным проклятием.

Джованни часто пробовал заглушить бушевавшее внутри него волнение прогулками по улицам Падуи или экскурсиями за город, но его шаги делались все быстрее и быстрее по мере того, как быстро работала его мысль, и вскоре превращались в настоящий бег, словно он пытался бегством спастись от одолевавших его дум.

В одну из таких прогулок, в то время, когда он бежал по городу, его остановил, перейдя перед ним дорогу, какой-то человек высокого роста.

– Эй, синьор Джованни, приостановитесь немножко! Разве вы меня не узнаете? Да, я понял бы ваше невнимание, пожалуй, если бы моя наружность подверглась той перемене, какую я замечаю в вас…

То был Баццони. Джованни избегал ученого со времени последней встречи – из-за боязни, что профессор разгадает его тайные думы. Молодой человек попытался собраться с духом и ответил, словно внезапно пробужденный ото сна:

– Да, я Джованни Гвасконти, а вы профессор Баццони. Позвольте же мне теперь удалиться…

– Сию минуту, синьор Джованни Гвасконти, – проговорил с улыбкой профессор. – Слишком долго я был другом вашего отца и поэтому не могу допустить, чтобы на старых улицах Падуи его сын, встретившись мне, чуждался меня, как постороннего человека! Бога ради, остановитесь, юноша. Прежде чем расстаться, нам надо кое о чем поговорить.

– В таком случае поторопитесь, почтенный профессор, – ответил с лихорадочным нетерпением Джованни. – Ведь вы видите, что мне некогда!

В то время, когда он произносил эти слова, мимо них прошел нетвердой походкой, точно больной, какой-то пожилой мужчина, одетый с ног до головы в черное. Его тощая и бледная фигура несла на себе отпечаток многих трудов и размышлений. Но заметно было и то, что