Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

Воспоминания нахлынули волной. Я вспомнила далёкий девяносто первый год, когда мой свёкор, старый князь Васильчиков, вместе с Бунге Николаем Христиановичем и Ильёй Николаевичем Ульяновым, который с подачи профессора стал министром народного просвещения, буквально вырывали у истории право на этот парламент. Тогда это казалось дерзким экспериментом, почти безумием, которое восприняли в штыки многие дворяне. А сейчас их сыновья и внуки за эти кресла в Таврическом дворце сражались на выборах так же азартно, как раньше на дуэлях.

Оказалось, что парламентская монархия — это не страшно, а очень даже удобно: царь царствует, Дума спорит, а страна спокойно работает. Всех всё устраивало, и даже самые заядлые ворчуны помещики привыкли, что министры теперь отчитываются перед депутатами, а не просто пьют чай во дворце.

Наша средняя дочь, Анна, как всегда, была в центре внимания, но не из-за своих парижских нарядов. Она унаследовала мою хватку, но направила её на дела, от которых у старых чиновников шла кругом голова. Под влиянием тёти Александры Дмитриевны и дяди Владимира Ильича Анна создала крупнейший благотворительный фонд. Теперь её детские дома и приюты открывались в каждом уездном городе.

Младший наш, Василий Васильчиков, пошёл в отца статью и выправкой, но выбрал иной путь — дипломатию. В свои неполные тридцать он уже стал правой рукой министра иностранных дел. Именно благодаря его таланту наши тракторы и зерно теперь беспрепятственно шли во все порты мира. Он был тем самым «мягким щитом», который гасил любые конфликты ещё до того, как они успевали разгореться.

Мой брат Алексей Дмитриевич, который в свои восемнадцать пошёл против традиций и открыл первую лавку в Саратове, сегодня вальяжно прохаживался по террасе, сверкая золотой цепью на жилете. Кто бы мог подумать, что те самые корзины со шпинатом и зеленью, которые мы собирали накануне помолвки, станут фундаментом огромной торговой империи?

Рядом с Алешей, сияя фамильными бриллиантами, была его супруга — урождённая Елисеева. Когда-то их брак заставил Петербург гудеть: дворянин женился на дочери купца! Неслыханное дело! И неважно, что это была младшая дочь самого Александра Григорьевича, имя которого стало синонимом баснословных богатств. Старухи в салонах шептались о «падении нравов», но мой брат только посмеивался, меняя дворянскую шпагу на расчётную книгу торговой империи.

Жена Акулина родила пятерых сыновей, которые были похожи на отца так, словно их пропустили через ксерокс. Впрочем, помимо внешности они унаследовали и талант к торговым делам. Эти мальчики не просто сохранили наследство, они перестроили всю экономику под себя. Почти половина всего импорта шла через торговый дом Бехтеревых Елисеевых.

Мой взгляд переместился на Сашу и Александра. Они сидели чуть поодаль, в тени старой яблони, и выглядели так, словно время над ними не властно. Моя младшая сестра, ставшая когда-то женой того самого Ульянова старшего, который вместо бомб выбрал плуг и микроскоп, теперь сама была легендой.

Кто бы мог подумать в восьмидесятых, что девочка, в шестнадцать лет возглавившая сельскую школу, станет первой женщиной министром в истории Империи? Она с такой естественностью заняла кресло своего покойного свёкра, Ильи Николаевича, в Министерстве народного просвещения, будто оно всегда принадлежало ей по праву.

Их старший сын, Илья, названный в честь деда министра, не пошёл в политику. Он стал главным инженером конструктором, который на моих заводах воплотил мечту о «стальном коне». Илья не просто строил машины — он создавал новую эпоху, где труд крестьянина стал осмысленным и почётным.

А младшая, Машенька, как и отец, с малолетства увлекалась естественными науками. Говорят, её работа по химии почв произвела фурор в университете.

Я улыбнулась, глядя на это созвездие талантов. Ульяновы дали этой стране разум, Васильчиковы — волю и землю, а Бехтеревы — золотую жилу торговли. В этом тёплом октябре семнадцатого года мы праздновали не просто годовщину свадьбы. Мы праздновали рождение мира, который больше не нуждался в баррикадах, потому что каждый в нём нашёл своё призвание.

На террасе зазвенели бокалы.

— За нас! — провозгласил Борис.

— За Россию, — тихо добавила я, чувствуя, как тёплый ветер приносит запах антоновки и новой, бесконечно долгой и счастливой жизни.

26 октября 1917 года.

Утро встретило меня тишиной. Все ещё спали, и я, завернувшись в тёплый плед, вышла на балкон нашей с Борисом спальни. На столике, придавленная пустой чашкой, лежала вчерашняя газета. Я развернула её и взглянула на первую полосу. С неё на меня смотрел знакомый прищур.

Владимир Ильич Ульянов, лучший адвокат империи и глава Земского союза, стоял на броневике у Финляндского вокзала. Его рука была вскинута в характерном жесте, от которого дрогнуло что-то в груди… Но подпись под фото гласила: «Призыв к гражданскому созиданию: В. И. Ульянов открывает всероссийский сбор в пользу ветеранов Великой войны». На бронированном борту машины, присланной с нашего завода, чётко читалось выведенное белой краской название: «Милосердие».

Я невольно улыбнулась, вспомнив нашу первую встречу тридцать лет назад. Тот десятилетний мальчишка, который с такой лёгкостью обезоружил меня своими доводами, не оставив шанса на нравоучения, никуда не делся. Он всё так же вёл за собой — просто теперь дорога была другой.

Борис подошёл сзади и положил руку мне на плечо.

— Смотришь на Володю? — тихо спросил он. — Неугомонный человек. Опять собрал миллион за один вечер.

— Он делает великое дело, Боря, — улыбнулась я. — Направляет гнев в милосердие.

— Это верно, — Борис чуть крепче сжал моё плечо. — Говорят, его императорское величество на днях весьма благосклонно отзывался о его феноменальном ораторском даре. Государь заметил, что если бы в девяносто первом у нас не создали Думу, этот человек мог бы разнести империю в щепки одними своими речами. А так…

Я снова вздрогнула… Озноб пробежал по спине и застыл где-то в районе копчика. И я снова, как много лет назад, ощутила возле своей шеи холод лезвия крестьянского топора, который убил семью моей прабабки в том мире, где всё случилось именно так…

— Его величество прав… — прошептала я. — Ты даже не представляешь, Боря, как он прав…

Тёплый ветерок бабьего лета дунул изо всех сил, сдув невидимый топор, который в этой реальности никогда не прольёт ни одной капли крови. Я посмотрела на сад, где среди золотых лип уже слышались голоса проснувшихся внуков.

— Пойдём к гостям, душа моя, — Борис мягко развернул меня к себе. — Нас ждут. На рассвете приехал Володя, и, кажется, он как раз собирается