Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

вашего… похвального рвения. В наше неспокойное время видеть такое смирение в высшем сословии — истинное утешение для государственного человека.

Я скромно опустила глаза, чувствуя, как Саша за спиной едва заметно выдохнула. Но чиновник не спешил уходить. Он обернулся к строящемуся храму, который сиротливо возвышался лишь на треть своей проектной высоты, и перевёл взгляд на ровную улицу новых крестьянских изб с широкими, вызывающе прозрачными окнами.

— Однако же, сударыня, — голос его стал суше, — усердие ваше принимает… причудливые формы. Храм Божий едва от земли оторвался, а дома мужиков — хоть сейчас на выставку в столицу. И мужики ваши, говорят, грамоте обучены настолько, что на ярмарках дерзают честных купцов жизни учить. Мол, «Бог велел самому за себя отвечать». Не кажется ли вам, что вы здесь не смирению учите, а… гордыне? Слишком уж вольно дышится вашим людям в этих высоких комнатах, пока Господь под открытым небом ждёт.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — и не от утренней свежести, а от того, как точно он нащупал наше слабое место. Пора было вводить в игру тяжёлую артиллерию. Я медленно перекрестилась на недостроенный храм, на мгновение закрыв глаза, словно ища терпения в молитве.

— Ах, ну что вы, — вздохнула я, и голос мой зазвучал с той мягкой печалью, которая так идёт глубоко верующей женщине. — Вы судите по меркам городским, а здесь — душа народная, тёмная да мятущаяся. Храм строится долго, ибо каждый камень в нём — это копейка, оторванная не от нужды, а от излишества. Я не желаю возводить стены на слезах и долгах своих людей. Разве Богу угодна жертва, принесённая в ущерб ближнему?

Я осторожно коснулась рукава ревизора, словно доверяя ему сокровенную тайну, и голос мой дрогнул от искреннего волнения:

— Вы посмотрите на них… Ведь они мне как дети, хоть и мужики бородатые. Когда я сюда приехала — пустошь была, сиротство одно. Сердце кровью облилось. Думала ли я о гордыне? Помилуйте! Я лишь видела, как они в тесноте да в хворобе пропадают. Отец мой покойный всегда говорил: «Не на камнях храм стоит, а на людях. Коли человек в скотских условиях живёт, так и молитва у него скотская».

Я всплеснула руками, словно оправдываясь за свою «глупость»:

— Вот и стала я… по слабости женской, по жалости. Сначала крышу поправим, окна прорубим, чтоб свет Божий в избу заглянул, а там, глядишь, и в душе просветлеет. И грамоте-то учить стала, чтоб обмана не боялись, чтоб не озлоблялись на всякого встречного. Ведь обиженный человек — он к Богу глух. А храм… храм мы всем миром достроим, по кирпичику. Пусть медленно, зато с любовью, а не из-под палки. Господь ведь и в часовне нас слышит, коли сердца чистые.

Я перевела дыхание и посмотрела на проверяльщика с надеждой, как смотрят на мудрого наставника:

— Может, и согрешила я, может, поспешила… Да только видит Бог, не корысти ради, а чтобы души эти неприкаянные к земле привязать, к миру приучить. Вы уж не судите строго за это «нескромное» довольство. Разве грех — хотеть, чтобы русский человек по-человечески жил?

Ревизор замер, явно не ожидая такой исповеди. Его подозрительность натолкнулась на образ кроткой благодетельницы.

— Удивительно… — тихо произнёс он, и в голосе его прорезалось смущение. — Истинно христианское попечение, Лариса Дмитриевна. Редкое в наши дни.

— Вот и помогите нам советом: как сделать так, чтоб мужики Господа нашего почитали пуще прежнего, — я кротко склонила голову. — А я прошу вас к обеду остаться. У нас сегодня помолвка, а я, признаться, совсем от волнения и службы этой совсем занемогла. Пойду прилягу на полчаса, чтобы к обеду хоть немного дух перевести. Спина… Сашенька, проводи меня в дом.

Я обернулась к Груне, которая стояла чуть поодаль, сложив руки на животе с видом самой добродетельной экономки.

— Груня, голубушка, — позвала я её ласково, — займи гостя нашего. Проведи его по саду, покажи наши теплицы, козью ферму… Расскажи, как мы тут по заветам батюшки порядок наводим. Ты ведь у нас всё знаешь, каждую травинку. И проследи, чтобы гостю нашему было покойно и ни в чём нужды не было, — добавила я тихо, чуть заметно подмигнув.

Груня низко поклонилась, но я поймала её быстрый, острый взгляд. Она всё поняла без слов: гостя из поля зрения не выпускать, к мужикам грамотеям близко не подпускать и заговорить проверяльщика до полусмерти рассказами о «милосердии барыни».

— Не беспокойтесь, Лариса Дмитриевна, — пропела она медоточивым голосом. — Обо всём поведаю, всё покажу. Уж мы так погуляем, что и заметить не успеет, как время к обеду подойдёт. Пожалуйте, уважаемый, здесь у нас дорожка тенистая, к реке ведёт… Видали вы, какие у нас яблони в этом году уродились? А в теплицах — шпинат да укроп, что ни день, то новый урожай…

Проверяльщик, явно польщённый вниманием такой статной и разумной женщины, приподнял шляпу и последовал за ней. Его осанка уже не казалась столь напряжённой, а взгляд утратил прежнюю подозрительность. Он даже слегка улыбнулся, когда Груня с пафосом начала рассказывать о том, как мы «по заветам святых отцов» устраиваем жизнь в имении.

— Ну, Груня… — прошептала Саша мне на ухо, когда мы с ней отвернулись. И рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Она его сейчас так «святым попечением» завалит, что он к обеду забудет, зачем приехал.

Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение последних часов понемногу отпускает.

ГЛАВА 109

А тем временем до помолвки оставались считанные часы. Я успела только освежиться, сделать причёску и надеть с помощью Маруси новое платье, сшитое специально для этого случая, как пришло время выходить…

По протоколу меня из комнаты должен был забрать Алёша. Ему, как единственному совершеннолетнему мужчине в нашем роду, полагалось представлять мои интересы. Но, во-первых, сейчас брат, скорее всего, занят отправкой зелени в Питер, а во-вторых, мы заранее договорились, что свои интересы я буду представлять сама. Да, возможно, это шокирует публику, но это, как говорится, не мои проблемы. Пусть привыкают к тому, что я такая, какая есть. Я не стану притворяться другим человеком только для того, чтобы понравиться кому-то. Впрочем, я и не собиралась нравиться никому, кроме Бориса… Ну, может, ещё его отца… Но вряд ли Александр Илларионович не догадывается, что я не кисейная барышня, как мои ровесницы