Читать книгу - "Оторва. Книга 14 - Ортензия"

на час раньше или на час позже и никогда бы не узнала про эту девочку с большими карими глазами.

— А ты как вообще сюда попала? — спросила я.

— Мама Катя говорит, что меня бросили родители, а она обо мне заботится. Вот недавно мне новое платье купила, — и девчонка показала на себя.

Новым его, конечно, назвать было сложно, да и сидело на девчонке как мешок.

— А кто такая мама Катя? — продолжила я выпытывать у девчонки сведения, учитывая, что женщины в доме я пока не видела.

— Я её так называю, — ответила Оля. — Она мне даёт работу, после которой мне положена еда. А если хорошо сделаю, может и добавки дать.

— И ты всё время проводишь в подвале?

— Часто, — подтвердила девчонка, — но больше всего мне нравится убирать на улице. Там столько всего интересного. Но когда я смотрю на птичек, мама Катя ругается и бьёт меня, а мне бы так хотелось глянуть, что там за забором. Я недавно его красила и смотрела в щель. Там интересно, — Оля тяжко вздохнула, почти как взрослый человек.

— А сколько тебе лет? — спросила я.

Девочка задумалась на несколько секунд, а потом уверенно сказала:

— Семь.

Нет, она была точно старше. Восемь с натяжкой или, скорее всего, девять.

— Почему семь?

— Когда последний раз праздновали мой день рождения, я задула на торте семь свечек, — голос у девчонки сделался мечтательным.

— Ты с мамой Катей его встречала? — поинтересовалась я.

— Нет, — она отрицательно замотала головой. — С мамой и папой, — она снова тяжело вздохнула. — Но они меня не любили и бросили, а мама Катя нашла, и я должна быть ей благодарна.

Обычно взрослых девчонок маньяки привозили к себе и насиловали их, но вот то, для чего-то им нужны были маленькие дети, мне было совершенно не ясно. В конце двадцатого века их использовали на органы, но в 1977 году разве делались подпольные операции в СССР? Спросила и сама себе ответила: «Нет. Это было технически невозможно».

Но тогда зачем им девочка? Единственное, что приходило на ум: родителей Оли притопили в машине, а вот на ребёнка рука не поднялась.

Сомнительно, с чего они вдруг так расчувствовались и оставили такую опасную улику.

Над головой послышались шаги, и люк распахнулся.

Девочка присела, прячась за меня, и на её лице отразился страх.

— Дина, — проговорил женский голос, — еда.

Люк захлопнулся, а Оля проворно полезла по ступенькам наверх, но уже через полминуты села рядом с тарелкой манной каши.

— Сахар не присыпала сверху, — расстроилась девочка и, взяв в руки маленькую ложку, попробовала.

— Всё равно вкусно, — сказала она, — будешь со мной есть?

Мне не трудно было перекинуть руки из-за спины вперёд, но мне не хотелось, чтобы компания знала об этом.

Я показала девчонке наручники, сказав, что держать в руках ложку у меня не получится, и, вспомнив, что сказала женщина, спросила:

— А почему она назвала тебя Диной?

— Чшш, — произнесла шёпотом девочка, — она хочет, чтобы я была Диной, но я Оля Синицына. Я помню. Но маме Кате говорю, что я Дина. Когда я называла себя Олей, она страшно ругалась и била меня по лицу. Даже кровь из носа шла. Мне было очень страшно и больно, но ты ведь меня не выдашь?

— Не выдам, — пообещала я.

— А кушать давай вместе, — Оля зачерпнула ложкой кашу и поднесла к моему рту.

Без масла, без сахара и на воде. И Оля решила, что эта бурда вкусная? Что же тогда она могла назвать невкусным?

Глава 11

Мы просидели до вечера в подвале. Я пыталась выяснить разными путями, как она попала в этот дом, но Оля только пожимала худенькими плечиками.

На обед дали картошку с котлетой. Кормить продолжали только девчонку, про меня словно начисто забыв.

Хорошо хоть вода была в кувшине, и Оля несколько раз меня поила из железной кружки.

Через несколько часов я почувствовала, как меня подпирает мочевой, и попросила девочку постучать в люк, но она в ответ испуганно замахала руками:

— Стучать нельзя. Мама Катя накажет больно. А туалет там.

Она прошла в угол подвала, сняла крышку с обыкновенного ведра, задрала платье и уселась сверху, после чего послышалось журчание родника.

Видимо, и вправду стучать было бесполезно. Я улеглась на спину на ящики и продела ноги мимо скованных рук. Ведро — не шибко удобное сиденье, и края неприятно впивались, но я почувствовала себя гораздо легче. Чтобы не травмировать своих стражей, я вновь улеглась на ящики и вернула себе прежнее положение.

— А зачем? — спросила Оля, глядя на мои манипуляции.

— Так надо, — сказала я. — Ты ведь меня не выдашь?

— Никогда, — заверила она меня и поклялась: — честное-пречестное слово. Чтоб меня крысы съели.

Вот не помнила я в своём детстве таких страшных клятв.

Только когда на улице стемнело, люк открылся, и женский голос скомандовал:

— Бурундуковая, вылезай.

Женщине было лет тридцать, хотя, глядя на потасканное лицо, можно было дать и сорок.

Вероятно, вся компания была в сборе, потому и меня решили выслушать ещё раз. Добавилось ещё двое: парень лет двадцати пяти и девчонка на пару лет моложе. Наверняка подружка последнего, так как сидели они тесно прижавшись друг к другу.

На столе был бутыль с мутной жидкостью, и пахло самогоном. Еды было вдоволь, и у меня, учитывая, что за целый день в рот не попало ни маковой росинки, желудок заурчал.

Десять человек — слишком большая банда, чтобы пытаться противостоять, к тому же около капитана, на краю стола, лежал его Макаров, а в противоположном углу толстяк, которого окрестили Хомяком, баловался со вторым пистолетом. Здесь же, на столе, присутствовал брусок золота, который передавали из рук в руки, словно за целый день они так и не смогли насмотреться.

Мне подсунули табуретку, и когда я села, капитан сказал:

— Ну давай, рассказывай ещё раз, где раздобыла золото, как узнала про затонувшее судно, в каком месте это находится, на какой глубине, что нужно для того, чтобы его достать.

Я усмехнулась.

— Ребята, — сказала я, кидая взгляды в разные стороны, — мы так не договоримся. Я целый день просидела в подвале голодной. Руки у меня до сих пор в браслетах, словно вы такой толпой боитесь шестнадцатилетнюю девчонку. И, кроме того, мы не обсудили наши доли в этой операции.

Капитан кивнул женщине, которая, вероятно, и была той самой мамой Катей, и она, стянув с шеи шнурок с ключом, отстегнула наручники.

Я потёрла запястья и, придвинув к себе тарелку, принялась накладывать