Читать книгу - "Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер"

Известность и популярность 12-ступенчатых программ взлетели до небес. В центре Бетти Форд лечились Лайза Миннелли, Мэри Тайлер Мур и Джонни Кэш, причем происходило это с большой помпой. Элизабет Тейлор открыто призналась общественности[571] в том, что она тоже выздоравливающий алкоголик (после того как ее подтолкнула к этому сама Бетти Форд), и в 1985 году ей посвятили обширную статью в The New York Times, где она подтвердила заявленный центром Форд процент излечения – 75 %. Алкоголизм стал не просто приемлемым – он стал модным. В телешоу и фильмах[572] – например, «В трезвом уме и твердой памяти» 1988 года с Майклом Китоном – охотно рассказывали истории людей, которые победили эту болезнь с помощью 12-ступенчатой программы. Членство в АА в США и Канаде возросло с почти 200 000 в 1970 году до почти полумиллиона в 1980-м и почти миллиона в 1990-м[573]. Самые преданные адепты считали АА утопическим движением, которое изменит мир. Как было написано в одном из журналов для выздоравливающих алкоголиков: «Нам выпала привилегия участвовать в зарождении волнующих перемен в мышлении человека в эпоху всемирного кризиса. 12-ступенчатые программы, ставящие на первое место духовную составляющую жизни, процесс, а не результат, равенство, а не иерархию, – главная надежда на исцеление для нас самих и для всей планеты»[574]. Всего этого ажиотажа не возникло бы, если бы не Марти Мэнн.

После принятия закона Хьюза в 1970 году Мэнн продолжала неустанно трудиться и безостановочно выступать перед публикой[575] вплоть до своей смерти в 1980 году. Два года спустя опрос, проведенный Институтом Гэллапа, зафиксировал самое большое за всю историю число американцев, считавших, что алкоголизм – это болезнь: около 80 %[576] (в конце 1940-х и начале 1950-х эта цифра составляла около 20 %). Однако терапевтический подход и метод взаимопомощи, которые пропагандировала Мэнн, плохо увязывались с медицинским языком.

Представление об алкоголизме как о болезни Мэнн не считала своей заслугой, она приписывала это АА. По ее собственным словам, это откровение поразило ее, когда она впервые читала раннее издание «Большой книги»: «Я была не единственным в мире человеком, кто действовал и чувствовал себя таким образом! Я не была сумасшедшей или порочной – я просто была больна! Я страдала от реальной болезни, у которой имелось название и симптомы, как у диабета, рака или туберкулеза, а болезнь дает вам право на уважение вместо клейма безнравственности»[577]. Однако в этом рассказе присутствует доля ревизионизма. В первоначальном тексте, который она читала в 1939 году, слово «болезнь» (disease) используется только один раз, причем в контексте «духовной болезни». В тексте встречаются другие околомедицинские термины, такие как «недуг» (sickness) и «заболевание» (illness), однако физический аспект всегда подчинен духовному, если не полностью вытеснен им: так, алкоголизм назван «заболеванием, которое может победить лишь духовный опыт». Весь смысл учения АА заключается в прагматическом сочетании, гибком балансе между физическим, психическим и духовным аспектами, в том, что Уилсон называл «тройственной природой» алкоголизма[578]. В традиции взаимопомощи зависимость часто рассматривается как одно из проявлений более широкой проблемы: на собраниях часто повторяется фраза «Я пришел из-за пьянства, а остался из-за способа мышления», и по сути своей все тексты АА стремились представить принципы движения открытыми для личной интерпретации и старались не отдавать приоритет какому-то одному из объяснений алкоголизма.

Как пишет один из биографов Уилсона, философия АА строилась на «оттачивании отношений между духовным и мирским»[579], и сам Уилсон всегда делал сознательный и обдуманный выбор в пользу баланса между этими двумя аспектами. Хотя «Большая книга» действительно призывает своих читателей найти «высшую силу», в целом она скорее преуменьшает вклад религии в идеи АА. Сам Уилсон не слишком акцентирует внимание на своем «прозрении» и даже не упоминает названия Оксфордской группы, однако подчеркивает роль таких философов, как Уильям Джеймс и Карл Юнг, в интеллектуальной составляющей движения. Что характерно, он также избегает полной медикализации алкоголизма. Тексты АА обходят этот вопрос стороной, описывая алкоголизм скорее как «недуг». В одной речи 1960 года Уилсон объясняет свое нежелание привязывать алкоголизм к какому-то одному аспекту следующим образом: «Мы в АА никогда не называли алкоголизм болезнью, потому что технически это не какая-то одна болезнь. К примеру, не существует такой вещи, как „болезнь сердца“, а есть множество различных нарушений работы сердца или их сочетаний. Примерно так же дело обстоит и с алкоголизмом»[580].

Мэнн, напротив, настаивала на том, что алкоголизм является известной, четко выявленной и единой научной сущностью[581] (довольно смелое утверждение, которое мы не можем полностью подтвердить даже сегодня, 70 с лишним лет спустя). В поддержку этого утверждения она проводила аналогии с другими болезнями – например, с туберкулезом, диабетом или раком, – и конкретные примеры таких сравнений довольно красноречивы. С ее точки зрения, наиболее близким аналогом был туберкулез: его возбудителем является известная бактерия, он опознается по ряду известных симптомов, отличающихся от нормы, и поддается лечению общепризнанными методами. Таково обычное представление о болезни, ее микробиологическая модель, описывающая известные причины и способы лечения: она либо есть у вас, либо нет. Однако сегодня мы знаем, что с большинством болезней все обстоит не так однозначно. На развитие диабета, к примеру, влияет множество разных факторов: диета, ожирение, генетика и аутоиммунные нарушения. Граница между диабетиком и здоровым человеком[582] не то чтобы очевидна: на самом деле ее еще предстоит провести специальным комитетам, которые дискутируют о соответствующем уровне глюкозы и прочих биомаркеров крови. Рак, в свою очередь, возникает в результате пересечения множества молекулярных и генетических факторов, и наш организм ведет неустанную работу по обнаружению и устранению предраковых состояний. Чем больше мы узнаем о современных заболеваниях, тем меньше они укладываются в вышеописанную модель, согласно которой болезнь представляет собой дискретную и ограниченную сущность, и тем больше предстают как сложные, высокофункциональные, взаимодействующие друг с другом системы. Но для Мэнн алкоголизм как такая дискретная сущность был ядром ее идентичности; принципы АА оказали на нее сильнейшее влияние и стали фундаментом ее идентификации как члена нового племени. Ее движение, по крайней мере в его изначальном виде, не оставляло места для плюрализма.

Что примечательно, в своих личных взглядах – в тех, которыми она делилась с товарищами по АА, – Мэнн не слишком верила в аналогии с болезнями и даже сомневалась, что медицина вообще может помочь. В 1945 году, вскоре после основания организации, которая