Читать книгу - "Свободные и любимые. Современный подход к воспитанию детей на основе безусловного принятия - Сюзанна Мирау"

возвращение на более низкий уровень развития, нарушение сна, школьная неуспеваемость, прогулы занятий, низкая самооценка, агрессивное поведение / повышенная агрессивность или особенно адаптивное поведение, аутоагрессия, самоповреждение, угроза суицида.

Долгосрочные последствия и стойкие повреждения

Тяжелые психосоматические заболевания, разрушение позитивного восприятия жизни, презрение к себе, отказ от социальных связей, страх привязанности, повторение знакомых моделей отношений, оправдание и отрицание происходящего, суицид.

Структурное насилие: когда неравное соотношение сил ущемляет детей

Наряду с прямым насилием, исходящим от определенного человека, в нашем обществе существует структурное насилие, которое также влияет на воспитание или же социализацию. Структурное насилие уменьшает возможности развития или жизненные возможности детей либо препятствует им. При этом нет конкретного субъекта, совершающего насилие, и внезапных нападений – тоже. На жизненные возможности воздействуют общественный климат и неравное соотношение сил как определяющий фактор. О детях просто не думают или сознательно их не замечают. Это в определенной степени проявляется и в семье. Там между родителями и детьми господствует неравенство сил, это выражается и в отсутствии специфических прав детей: родители обладают властью принимать решения, потому что они сильнее, располагают денежными средствами, и дети от них зависят. Если отношения между родителями и детьми строятся в первую очередь на этой разнице и дети по определению рассматриваются как более слабые, у них мало прав на участие в решении семейных вопросов, им приходится больше подчиняться и подстраиваться. Их голосов не слышат или не учитывают, отчего и со стороны ребенка не может сформироваться основа для доверия.

Неле 15 лет, у нее неплохая успеваемость в школе и хорошие дружеские отношения с ровесниками. Она живет в большом городе с матерью, отцом и десятилетним братом. Сейчас, когда все трудности с детьми позади, родители хотят наконец подольше пожить за границей и решили уехать в Таиланд на три месяца. Но Неле не хочет бросать друзей и школу. Она могла бы все это время пожить со своей шестидесятилетней бабушкой, которая работает по полдня продавщицей. Но родители настаивают на том, чтобы она использовала этот «уникальный шанс».

Мы, родители, могли бы, осознавая соотношение сил, попытаться не использовать его в наших собственных интересах. Лучше предоставить детям активное право голоса, например на регулярных семейных собраниях или советах, где все члены семьи могут высказать свое мнение и наложить вето на решения. При таком положении дел исходят не из того, что дети по определению подчиняются, а целью в принятии решений является достижение компромиссов. В ситуации Неле родители считают, что все знают лучше, а дочь просто не понимает, что упускает. В то же время у нее переходный возраст, и именно сейчас социальные контакты для нее необыкновенно важны. Нет никаких очевидных причин (школа, какие-то иные проблемы), по которым нельзя было бы допустить, чтобы Неле осталась с бабушкой. Не рассматривается никаких компромиссных решений – например, Неле могла приехать попозже, если будет сильно скучать. Случай Неле находится на пересечении прямого и структурного насилия. Основываясь на неравенстве сил, родители (как и многие другие) исходят из того, что они по определению в состоянии принимать правильные решения, которыми должна руководствоваться их дочь.

Наше представление о ребенке и наше представление о родительских обязанностях сообщают нам, что родители лучше знают, как должны поступать дети. Эту широко распространенную позицию еще называют эдалтизмом. Германский паритетный благотворительный союз объявляет эдалтизм «зачастую первой формой дискриминации, с которой люди сталкиваются в жизни. Так, дети довольно рано учатся тому, что обесценивание и подавление других – это норма»[97]. Тем самым уже в детские годы готовится почва для того, чтобы как норма воспринимались и другие формы дискриминации, такие как расизм, эйджизм, гетеросексизм, эйблизм[98]. Сталкиваясь с этим первым опытом подавления, мы врастаем в сложную систему дискриминирующих «измов», которым подвергаемся сами и которые однажды сами применим. Ролевые клише и подавление эмансипации – из этой же области насилия.

Но и за пределами семьи мы находим силовые структуры, которые влияют негативно, поскольку не учитывают самих детей, а также их специфические потребности. Наглядный пример такого структурного насилия – бедность. Даже если многие родители пытаются выступать в роли буфера и в чем-то себя ограничивают, очень часто бедность означает для детей недостаточный уход и ограничение как в медицинском обслуживании, так и в вещах, проведении досуга, образовании. В свою очередь, это сказывается на участии в каких-либо группах и социализации. Доктор Клаус Хуррельман, профессор, исследователь молодежи, констатирует: «Слабые ученицы происходят преимущественно из социально и экономически обделенных семей. Многие из них живут на грани относительной бедности. Родителям с низкими уровнем образования и профессиональной квалификацией трудно на постоянной основе давать детям признание, импульсы и советы, в которых те нуждаются для формирования сильной личности»[99]. А значит, от бедности дети страдают как непосредственно, так и косвенно – из-за связанных с ней социальных и психологических последствий.

Другой пример структурного насилия по отношению к детям – это дорожное движение. Оно не только опасно для детей, но и ограничивает свободу их действий, возможность передвигаться самостоятельно (в частности, в городах) и играть с другими детьми без сопровождения взрослых. Родители часто спрашивают меня, с какого возраста можно отпускать детей в школу одних. Например, недавно ко мне обратилась Ребекка. Ее сын Денни несколько недель назад пошел в школу и вскоре после начала занятий заявил, что хочет возвращаться домой самостоятельно. Для этого ему нужно переходить одну улицу по зебре, но Ребекка часто замечала, что водители там несутся, не особо обращая внимание на детей.

Разумеется, на этот вопрос нет объективного ответа. Здесь мы тоже должны смотреть на конкретного ребенка. Есть дети более опасливые и более смелые: одни решаются раньше преодолевать этот путь самостоятельно, другие – позже. Есть более мечтательные дети, которые, витая в собственных мыслях, меньше замечают то, что их окружает; и есть дети, хорошо отслеживающие происходящее. К тому же бывают более или менее опасные дороги. Если ребенок хочет (или вынужден) идти один, нам нужно иметь в виду следующие аспекты: каков мой ребенок, что ему требуется, чтобы дорога была для него безопасной? Останавливается ли он на зебре, пока не встанет машина, чтобы его пропустить? Может ли он договориться с другими детьми, чтобы ходить всем вместе? Нужны ли ему какие-то безопасные точки (кафе, магазины), куда он может обратиться в проблемных ситуациях и которые можно предварительно разведать вместе с ребенком? Нужен ли ему в дорогу для надежности мобильный телефон? И прежде всего: чего я как родитель боюсь и насколько эти страхи действительно реалистичны?

Многие родители напуганы дорожным движением и не идут