Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Лист. Композитор Ференц Лист.

— А как называется? Если можно…

— Можно, — в голосе Леночки опять послышалась усмешка. — Ноктюрн. Ноктюрн номер три.

Омельчук понял так, что вещь называется «Ноктюрн». Он не знал, а Леночка не сказала, что у этого ноктюрна — ночной пьесы — есть название: «Грезы любви».

Омельчук молчал, словно он только что признался в каком-то нехорошем поступке и теперь ему было очень и очень стыдно.

А Кравцову хотелось улыбнуться. Не потому, что он видел во всем этом что-то смешное — его растрогало Володино признание.

От жгучего послеполуденного солнца, бившего в белые стены казарм, было больно глазам. На молодых тонкоствольных тополях тихо трепетали покрытые серой пылью листочки. Со стоянки боевых и транспортных машин веяло запахом бензина и разогретого железа.

— Дело это серьезное, — наконец не проговорил — пробормотал Кравцов. — А если тебе с ней поговорить?

— Еще чего! — голос у Омельчука был глухой и скорбный.

— Волков бояться — в лес не ходить. Тут уж или пан или пропал.

— Это, конечно, правильно. Но я просто не представляю… Я? И говорить с ней? Да мне легче трое суток без отдыха за экраном просидеть! А потом… — Омельчук махнул рукой: — Ерунда все это, ф-фантастика! Кто я для нее? Ванька-взводный — не больше… Приспичило дураку! И вообще — не стоило начинать этот разговор.

Они вышли к пустому раскаленному плацу.

— Ладно, считай разговор законченным, — сказал Кравцов. — Что с вашей схемой?

— Возимся. Утром Иваницкий предложил одну интересную штуку. Только надо проверить. У парня — голова! Бог на троих готовил, а досталась одному.

Кравцов хорошо знал младшего сержанта Бориса Иваницкого — оператора со станции разведки и целеуказаний. Невысокого роста, большеголовый, с коротко подстриженными, кудрявыми черными волосами, в роговых очках на вздернутом, облупленном носу, он мог показаться штатским увальнем, для потехи напялившим на себя гимнастерку, ботинки, брюки и панаму. Но только тем, кто его не знал. Об этом человеке говорили так: «Дай ему пустую консервную банку, он припаяет к ней два триода, одно сопротивление и одну катушку — и банка будет первоклассной рацией. Радиотехнический и электронный талант!» И вдобавок пишет стихи.

— Думаете, выйдет?

— Надеемся. Надо успеть к приему пополнения… Знаешь, как это облегчит обучение! Каждая схема как на тарелочке. Во взаимодействии со смежной. И главное, будет очень наглядно. В этом вся соль.

Они пересекли плац напрямик и вошли в синюю, теплую тень от казармы.

— Посмотреть можно?

— Заходи как-нибудь. Кстати! — спохватился Омельчук. — Тебя можно поздравить?

— С чем?

— Слышал, что в «Красную звезду» попал.

Кравцов отмахнулся:

— Совсем не вовремя.

— То есть?

— У меня в батарее ЧП!

Омельчук даже остановился:

— Брось шутить!

— Я не шучу, Володя, — печально усмехнулся Кравцов, снимая очки. — Докладываю тебе, как секретарю партбюро: сегодня на тренировке Белобородько хватил тепловой удар… И как нарочно, в это время Никанорычев из округа и Долгушин нагрянули. Везет мне как утопленнику.

— А Белобородько что?

— Белобородько в санчасть отправили.

— И как он?

— Отлеживается.

— Ты, наверно, здорово хлопцев погонял?

— Как всегда. Просто сегодня невыносимая жарища!

— Это верно, жарища, — задумчиво согласился Омельчук, — но и другое, Андрюша, тоже несомненно: человеческие силы имеют предел. Свои, так сказать, максимальные допуски.

На крыльце казармы, в тени, покуривая, стоял капитан Базь, широкоплечий, приземистый, в небрежно сдвинутой на затылок фуражке.

— Приехал Ясный, — меланхолично сказал он. — В восемнадцать ноль-ноль служебное совещание офицеров.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

По дороге из отпуска майору Ясному надо было делать пересадку как раз в том городе, где находился штаб округа. А в штабе служил Сергей Никанорычев — старый друг и однополчанин.

Ясный покопался в записной книжке, нашел его фамилию, домашний адрес, служебный телефон. Посмотрел на часы — начало четвертого. Решил позвонить: не терпелось узнать, как дела в дивизионе. Никанорычев наверняка наведывался туда: его направление.

Старый друг ответил бодрым, рокочущим баском и, когда узнал, кто звонит, обрадованно предложил:

— Заходи, заходи, Александр Васильич! Буду ждать к пятнадцати тридцати. Пропуск сейчас спущу. А ты садись на «тройку». На «третий» автобус. И жми.

Они разговаривали, сидя на широком клеенчатом диване в штабном коридоре, освещенном яркой электрической лампочкой.

— А ты посвежел, милый друг, посвежел. Не такой арап, как мы. Сразу видно, что прикатил с севера. Прямо жених, да и только! — Никанорычев взял Ясного за локоть, дружески заглянул в глаза: — Тебе, по-моему, уже сорок? Насколько мне помнится, — он заговорил наигранно-торжественно, — гвардии старший сержант Ясный, командир орудия ПТО, отличившийся в боях под Балатоном, получил звание Героя в двадцать лет. Точно?

— Почти точно, — улыбнувшись его тону, кивнул Ясный. — Ошибочка всего на полгода. Сейчас мне за сорок уже семь месяцев перевалило. Возраст полукритический.

— А ты не вздыхай, не вздыхай! Тебе все равно больше тридцати не дашь.

— Премного благодарен.

— Серьезно: ты молодец! — Никанорычев достал папиросы. — Рыбку в Волге, конечно, половил?

— Отвел душу.

— Завидую. Честное слово! Как ребята?

— Все в порядке. Оставил до сентября у стариков.

— Прелестно!

— Ты был у меня в дивизионе? — закуривая, спросил Ясный.

— Час назад оттуда.

— Как там? Порядок?

— Можно считать, порядок.

Ясный насторожился:

— Почему «можно считать»?

— Да так, мелочь. У Кравцова в батарее одного солдата хватил тепловой удар…

Откинувшись на спинку дивана, Ясный стиснул зубы:

— Перестарался герой!

— Не думаю,