Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Если так, то это очень… очень опасная ситуация. А что можно сделать? Надо ли рассказывать о своих подозрениях Тоне? Пожалуй, не стоит. Пока следует подождать…

С большой фотографии между чернильным прибором и настольной лампой улыбался трехлетний Федька (теперь ему уже девять!) — внук, наследник сына, Владимира. В клетчатой рубашке, в берете. Отчаянный, веселый и красивый парень, юный москвич!

По-мальчишески подмигнув ему, Лагутин взял ручку. Хоть пять страниц, но надо написать — порядок есть порядок. Перевернул страничку, написанную вчера, морщась, стал читать — ему почти всегда не нравилось то, что он сделал накануне.

Прочитав, откинулся на спинку стула, снял очки. В окно сквозь ветки абрикосовых деревьев, посаженных еще тогда, в войну, било не по-утреннему высокое солнце.

«Н-да!.. А Леночка-то! Как же это ее угораздило? Может, уедет — пройдет? Но до первого сентября еще далеко. Вот напасть!»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

— Пройдите, товарищ старший лейтенант. Только наденьте, пожалуйста, халатик.

Врач, начальник санчасти, был очень приветлив, но Кравцову показалось, что он делает это по профессиональной привычке. Или — что, конечно, хуже — потому, что-чувствует: для него, Кравцова, вся эта история — большая неприятность и надо как-то поддержать его — хотя бы добрым словам и повышенным вниманием.

Командир батареи небрежно накинул на плечи халат и, войдя вслед за врачом в длинный коридор, спросил:

— Как он?

— Ничего, отошел. Вовремя привезли. Могло быть хуже. Откровенно говоря — загнали хлопца.

— А вы не очень-то разборчивы в выражениях. «Загнали»! — со злой усмешкой повторил Кравцов. — Загнать можно лошадь.

— Человека — тоже.

— К вашему сведению: тепловой удар может случиться и на пляже.

Врач спорить не стал:

— Может, разумеется.

«Ах, какой ты умник! — с ненавистью поглядел ему в спину Кравцов. — Загнал! Не учел климатических условий и степени тренированности… Все теперь будут умниками! Задним числом. А когда расчет давал лучшие показатели — все были довольны и никто не вспоминал о климатических условиях и степени тренированности. Победителя не судили, а вот проигравшего… Рады навалиться и показать свои добродетели!»

Он вдруг почувствовал, что вроде слишком уж раскипятился. Может быть, этот обходительно-вежливый старший лейтенант медслужбы — начальник санчасти — кое в чем и прав. Может быть, действительно сегодня на тренировке перестарались. Но такая формулировочка — «загнали» — это, пожалуй, чересчур! Случай, конечно, неприятный, даже исключительный, но зачем делать из него трагедию? Эмоциям тут не место, нужно все оценивать объективно и трезво. Хотя попробуй иногда оценить объективно и трезво!.. Сейчас-то он поостыл, отошел, а тогда?

Кравцов вспомнил: когда он увидел Белобородько — там, на огневой, ему стало не по себе. Красное, распухшее лицо, посиневшие губы, частое, прерывистое, натужное дыхание. Молчанов расстегивал ему гимнастерку, а Ованесян выжимал платок, намоченный остатками теплой воды, собранной изо всех фляжек.

«Ай-ай-ай, какая беда! Ах, какая беда! Как же так? Это же мой солдат! Мой! Я за него отвечаю — за его здоровье, за его жизнь… Что же делать?»

Точно: он тогда растерялся и перепугался. Сразу подумал: конец — и Максиму Белобородько и ему самому. ЧП! Страшное, непоправимое ЧП! За это спросят безжалостно и строго, наверняка снимут погоны, отберут партбилет…

— Ну-ка кто-нибудь за машиной, — распорядился Никанорычев. — Гони сюда! Быстро! — Он повернулся к Долгушину: — Солнечный удар.

— Скорее тепловой, — поправил его замполит. — При такой жаре… Плюс нагрузка.

— Какая разница! Где санинструктор?

— Я здесь, товарищ подполковник, — поднялся сидевший на корточках перед Белобородько младший сержант.

— Везите в санчасть!

— Есть!

Белобородько уложили на заднее сиденье газика и увезли…

— Заканчивайте, — взглянул на Кравцова Долгушин. — На сегодня хватит.

— Занятия окончены, — хмуро скомандовал Кравцов. — Бойченко, ведите людей в расположение.

Посмотреть в лицо Никанорычеву и особенно замполиту дивизиона он не решился. Только вытянулся, прищуренно глядя перед собой куда-то в пустоту, мимо них обоих, негромко и виновато спросил:

— Разрешите убыть с личным составом батареи?

— Идите, — сказал Никанорычев.

— Ну что ж, — уже повернувшись кругом, услышал Кравцов подчеркнуто спокойный голос Долгушина, — заглянем пока к Омельчуку?

Но он хорошо понял, что думает замполит совсем другое: «Что ж, сейчас разговаривать не время и не место… Разговаривать будем потом».

Он угадал. Только не до конца — Долгушин прибавил к этому еще одну фразу: «Когда остынем, успокоимся и сможем разобраться трезво и беспристрастно».

— Пройдите, — повторил начальник санчасти, — вот сюда.

Поборов себя, с томительным, давящим на сердце чувством, похожим на угрызения совести, Кравцов открыл дверь в палату, откинул марлевую занавеску.

Белобородько лежал один — три из четырех коек были пусты. Окна выходили на теневую сторону, и в комнате стояла прохладная, чуть попахивающая какими-то лекарствами сумеречная тишина.

Кравцов сел возле койки на белую табуретку, посмотрел в бледное, усталое лицо солдата и не сразу нашел, что сказать.

Начальник санчасти предупредил:

— Минут десять, не больше.

— Хорошо, — кивнул Кравцов. — Я недолго.

Врач ушел, а он все молчал, и время, казалось ему, остановилось в этой тяжелой голубовато-белой тишине.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — не повернув головы, виновато начал Белобородько. — Спасибо, что навестили… А вот я… Подвел вас.

— Ничего, ничего! Главное, чтоб у тебя тут был порядок.

— Будем стараться.

— И как это тебя угораздило-то, а? — стараясь казаться веселым, продолжал Кравцов. — Прямо удивительно. Парень ты крепкий…

— Видать, все-таки не подхожу я для ракетной части. Выносливости мало.

— Ерунда это, друг! Выносливость — дело наживное. Вон Девяткин — маленький, щупленький…

— Это, конечно, так — дело наживное. Тренировки и так далее. — Белобородько смолк, долго глядел в потолок палаты, потом медленно проговорил: — Хорошо, что на занятиях… А случись так при боевом пуске? Неприятно.