Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

Ленкой объяснение распадалось на мелочные, неубедительные доводы, на мелкие поводы, и каждый в отдельности казался неважным, необязательным. В итоге она перестала объяснять, и только завидовала Жене Гохберг, которая рассказывала, что мама все поняла и не сердится, но очень боится.

По пятницам после работы Марго ездила на занятия. Ехала на автобусе до конца маршрута, шла четверть часа по сухой пыльной улице-дороге меж серебристо-серых, почти седых одноэтажных деревянных домов, словно автобус переносил ее не только в иное место, но и в иное время, и видневшиеся далеко на горизонте белые ряды девятиэтажек – это не просто другой городской район, но и другая эпоха. Пока шла – незаметно оглядывалась, как было велено. Но улица была пуста, и маниакальная подозрительность Лени – так звали учителя – с каждым разом казалась все более смешной.

Учились в самом последнем доме на улице, таком же сером, приземистом и неухоженном, как все остальные. В группе было шесть человек. Марго, Женя со своим Яшей, пожилая пара и нервный парень с красивым именем Арнольд, у которого всегда был такой вид, будто он только что убежал от опасной погони. На первом же занятии Леня спросил, есть ли у кого-нибудь словарь Шапиро. Ни у кого не было. Леня не удивился, объяснил, что достать его невозможно, только одолжить у знакомых или купить на толкучке, где за него могут запросить и тридцать рублей, и сорок, и даже пятьдесят. Знакомых у Марго не было, и лишних сорока рублей не было тоже, зато была библиотека. Увесистый, страниц на восемьсот, темно-синий томик с ожидаемо пустым формуляром обнаружился в спецхране. Она открыла словарь, перелистнула желтоватые страницы. Бумага была плохой, печать нечеткой, и все же это был словарь, настоящий словарь, изданный настоящим издательством, и она решила показать его Глебу, чтобы увидел собственными глазами – ничего запретного в изучении иврита нет.

Каждую пятницу, уходя с работы, она брала словарь с собой и каждый понедельник, первой приходя на работу, возвращала его на место. Чтобы не истрепался, она обернула его в плотную белую бумагу и часто, сидя в автобусе, перелистывала. Понимала она мало, словарь был построен по корневому принципу, три буквы корня и три страницы объяснений, однокоренных слов во всех видах и формах, пословиц, поговорок. Если бы только она могла прочитать и понять. Иногда в воскресенье, когда Глеб отправлялся с приятелями в короткий поход, а Марго оставалась дома, она доставала словарь из сумки, снимала белую обложку и ставила его на книжную полку.

Это было смешно, но ей казалось, что словарь что-то менял в доме, наполнял его другим воздухом, более древним и более свежим одновременно. Она снимала словарь с полки, листала его с любопытством и грустью, думала, смог бы Шмуэль Рихтер прочитать его или нет. Наверное, смог бы, Леня объяснил, что алфавит у идиша и иврита был тот же самый и многие слова были похожи.

Глеба словарь не удивил и не убедил, «Это когда было», – сказал он, глянув на давний, 1963 год издания, и продолжал хмуриться каждый раз, когда она доставала из шкатулки, где лежали семейные деньги, два рубля, плату за следующий урок. Было неловко, он зарабатывал в два с лишним раза больше ее, и ей приходилось каждый раз напоминать себе, что стоявший под окнами красный «Москвич», с пробегом, но вполне, вполне приличный, был куплен на ее сценарные деньги.

Новая книга по-прежнему не писалась, и она попросила Люську, назначившую себя ее литературным агентом, не встречать ее каждый день выжидающим взглядом, не спрашивать: «Как оно идет?»

– У тебя творческий кризис, – понимающе покачав головой, сказала Люська. – Его надо преодолевать, иначе начнется застой.

Марго согласилась, что преодолевать надо, пообещала, что будет, но Люськи стала избегать, выходя во вторую смену и все больше времени проводя в читальном зале, куда Люська заходила редко.

Леня велел им слушать передачи «Кол Исраэль». Нужно было разобрать, выловить из все еще непонятного потока хотя бы несколько слов, найти их в словаре, перевести, составить с ними предложение. Слушала Марго, когда Глеба не было дома. Пару раз он едва не застукал ее, и она с грустью думала, как мало осталось от того простого и ясного понимания, которое составляло их семейную жизнь всего год назад. Винить было некого, только себя, но сколько ни копалась в себе, сколько ни размышляла, она не ощущала себя виноватой – не было ничего стыдного или неправильного в том, что она делала, пыталась делать.

Выручил ее, как ни странно, Арнольд. Велел принести несколько кассет и стал записывать для нее передачи. Прослушав передачу раз десять, Марго начинала различать слова и улавливать смысл, и это было как прозрение, как снятая с глаз повязка.

Об Израиле, о евреях на уроках не говорили вообще. Если попадалось непонятное слово, Леня бросал неохотно «это праздник» или «это обычай» и тут же возвращался к корням, глаголам и огласовкам. С уроков было принято уходить по одному, Леня очень на этом настаивал, даже семейная пара уходила поодиночке, сначала жена, потом, минут через пять, муж.

Как-то Арнольд забыл кассеты дома и предложил Марго зайти к нему забрать. Они встретились на станции, сели в один вагон, но на разные скамейки и сошлись вместе уже в Корачеве. Жил он недалеко от вокзала, они пошли пешком, разговорились. Говорили о еврейских обычаях, он знал неожиданно много, сказал, что от дедушки. Обсуждая странный еврейский Новый год, ползавший по календарю из сентября в октябрь и обратно, они дошли до большого желтого дома, известного в городе как дом ИТР, поднялись на второй этаж. Арнольд позвонил, и Марго удивилась, ей почему-то казалось, что он живет один. Дверь открыла невысокая полная женщина, темноволосая и темноглазая, поздоровалась, представилась:

– Берта Ароновна. Мама Арика.

Марго медлила в коридоре, ожидая, пока ей вынесут кассеты.

Арнольд не появлялся, Берта Ароновна, расспрашивая Марго, сколько ей лет и где она работает, все теснила и теснила ее в конец коридора и наконец вытеснила в комнату, где стоял накрытый на троих стол.

– Ваш сын, наверно, забыл вам сказать, что я замужем, – разглядывая стол, заметила Марго.

– Разве замужние дамы не любят кушать? – спросила Берта Ароновна, отодвигая стул.

На столе стояли две красивых вазы с салатами, лежали горкой на сине-белом блюде золотистые куриные ножки, и Марго, съевшая за день только два бутерброда, невольно сглотнула слюну.

Появился Арнольд. В костюме и галстуке он выглядел моложе и субтильнее, широкий свитер-самовяз, скрывавший узкие плечи и