Читать книгу - "Граница - Виталий Леонидович Волков"

– Здравствуй. Полусотников?

– A-а! Признали, профессор! Позвольте Вам компанию. Не прогоните?

Меня озадачил такой вопрос. Разве я когда-нибудь гнал от себя студентов? Были времена, когда они едва ли не ежедневно, вечерами, собирались в моей квартире на улице Горького – нынешней Тверской – на двадцати квадратных метрах кухни, под четырехметровым сводчатым потолком. Вели разговоры за полночь, все про их жизнь, непростую и не сытую. А моя супруга подкармливала их вкусняшками из Елисеевского, что в двух шагах. Если где-то по России тогда и появлялись вкусняшки в торговой сети, то у Елисеева, только лови момент. Посиневшие куриные тушки. Морская капуста со шпеком из Китая. Кукурузные хлопья. Деликатесы 80-х.

Только Полусотникова с нами не бывало, не припомню его плоского, румяного лица за своим столом. И чтобы обиду на него мог таить за что-то, тоже не припомню. За что же гнать?

– Пойдем, купишь себе вкусного хлеба. Как дела? Извини, забыл, как тебя по имени…

– Что дела, профессор… Сами видите. Куда мне булку? Совсем оплыл. Плавать тяжело было, а теперь так скучаю… Жизнь плоская, – поделился он, так и не назвав имени.

– Человек всегда по одному скучает – по молодости. По счастливой молодости. Под кем ни живи молодым, а все кажется счастьем.

Полусотников шумно выдохнул и замолчал. Мне вспомнилось, как над ним каламбурили остряки, используя то, что плавал он хорошо на двести метров, то есть на четыре «полусотниковых». А на десять «полусотниковых» его не хватало. Великим талантом, как Сальников, этот парень наделен не был, но слыл тружеником, каких мало, а такое умение в наших спортивных кругах, в отличие от моих добрых друзей среди тогдашней творческой интеллигенции, вызывало немалое уважение и даже некоторое предпочтение перед талантом. Но это так, к слову. Из Питера, из «Динамо», вспомнилось мне. Точно, не буханка, а булка… Всесоюзный рекорд на 400 метров 1985 года. А имени и тут не вспомнил.

– Чем занимаешься?

– Чем… Чем все наши. Чем-то руковожу.

– Понятно.

– Разве? Мне самому непонятно. Начал со спорта, а теперь бог знает чем. Какие-то колбасные местечки, а теперь вода, лес и медные трубы. Да что я… Вы-то как? Выглядите на «пять». Я Вас вычислил по выправке. Молодцом. Уже академик?

– Пенсионер.

– Что так? Такие люди, как Вы…

– Такие, как я? Я в 1998 году отовсюду уволился. Не обижайся на старика за прямое слово – как половина моих слушателей, и не худшая отнюдь, за решеткой поселилась, а вторая, не лучшая, погоны под звездопад подставила, стало стыдно. Не обижайся.

– И что хорошего? На одного специалиста стало меньше. Заметьте, еще и честного. Это же Красная книга России! Что же Вы, виноваты, что ваши боксеры, ваши борцы по кривой пошли? По холмам и ухабам вообще прямой не провести…

– Так я о чем…

– Вот все вы так. А нам как жить и работать?

В булочной остро пахло сдобой и поджаренной мукой, и обоняние обострило другое чувство, названия которому мой русский язык так и не нашел – а других я не знаю.

Мои боксеры, мои борцы… Сначала они служили предметом моего изучения, моей исследовательской работы…

Советская власть находилась в постоянном поиске универсального. Для меня, юриста, кандидата наук, этот поиск выразился в теме исследования, за которое я принялся с энергией и даже энтузиазмом. В академии МВД взялись искать научными методами наилучшую, универсальную методу рукопашного боя – конечно, для того, чтобы вооружить ею сотрудников милиции, обеспечить их физическое превосходство над злом. Злом в лице преступного мира.

Мне пришло в голову предложить развернутое исследование того, как ведут себя в критических ситуациях люди, казалось бы, наилучшим образом к ним подготовленные. Я собрал массу случаев, когда опытные, титулованные боксеры, самбисты, вольники и классики оказывались в настоящих драках, в самой обычной жизни. Будучи с юности сам неплохим единоборцем (в оные годы на ринге мне довелось встретиться с самим «Королем» – Королевым, а на ковре – с Масловым, с Махардишвили, которого называли «мохнатой грозой» – а ведь его однажды я смог поймать на накате, зато после броска Маслова с подхватом уже мне пришлось лечился девять месяцев) – мне не составляло труда разговорить и находить общий язык с призерами и чемпионами, не всегда и не с каждым склонными к откровениям о своих подвигах. Часто разговоры перерастали в общение, иногда в товарищество. У меня стали спрашивать совета, а уже потом, само собой стало ясно, что во мне живет так называемый «тренерский» третий глаз.

Только тренировать в «Динамо» я не решился. Придется кого-то из своих отсеивать, кого-то держать в ежовых рукавицах. А то не в моем характере. С юности не любил самого словосочетания «ежовые рукавицы». Зато как консультант и методист я, как говорили раньше, обрел широкую известность в узких кругах. Занимался со своими единоборцами, а потом стали звать и к бегунам, и к пловцам. Вот и Полусотников оттуда.

Мой спутник, как мне показалось, угадал по моему лицу, что мысль вернулась к его персоне.

– А как Вы меня выручили! Без Вас я бы точно тогда на дно ушел. Списали бы, как колоду.

Меня не удивила прозорливость собеседника. Я не сфинкс, никогда не обладал талантом непроницаемости лица. Тем более, чиновник, чиновник российский, чиновник азиатский – уж простите за такое обобщение – чиновник существо пластическое, развившее обостренную чувствительность, способное улавливать, когда мысль касается его самого. Что же до моей спасительной миссии в отношении Полусотникова, то я не смог вспомнить, о чем он. Память раздобыла старательный ластик, которым каждый день подчищает ненужное, и я на нее за это не в обиде.

Моя очередь подошла, я купил предмет старческого вожделения, и направился домой. Полусотников предложил подвезти, но зачем мне, до Кадашей… Я и в стужу, и в дождь стараюсь пройти пешком, а тут сочный еще, московский октябрьский день, сухой, как морозный лед. Я отвык от прогулок вдвоем, забыл, как смотреть в сторону, идя вперед, но Полусотников проводил до самого дома, шофера оставив ждать посреди Пятницкой. Он не был навязчив, нет. Я подумал о том, что он ждет от меня невозможного – подтверждения тоске по какому-то «тому времени», тоске, прорывавшейся на каждом его шагу в одышке, в тяжелом вздохе. Но я не привык разделять жизнь на этапы, на прошлое и настоящее, на ту и эту. Эта моя особенность коренится в допущении, что сам я – это нечто иное, нежели то, что участвует