Читать книгу - "Утесы - Джули Кортни Салливан"

находилась его скромная однокомнатная бревенчатая хижина с земляным полом. Индейцы сожгли ее дотла. Эфраим спал внутри.

Эти истории произошли задолго до рождения Ханны и Сэмюэля, но на всю оставшуюся жизнь привили им страх перед индейцами. Они боялись их и испытывали к ним неприязнь. Не считали за людей.

Дикари. Шейкеров тоже раньше так называли. Мы вели жизнь, сильно отличавшуюся от так называемого цивилизованного существования.

Я никогда не делилась этими соображениями с Ханной. Даже не знаю почему. Вероятно, из трусости или из страха, что она меня не поймет. Мне казалось, что она не стала бы любить меня прежнюю.

Однажды Ханна призналась, что тайная комната, которую мне выделили, когда я только приехала в дом, на самом деле задумывалась как убежище на случай нападения индейцев.

У Агнес и Кросби не было детей. Тем не менее вести колонку в «Истерн аргус» замужней женщине было запрещено. Агнес пришлось уйти с работы. Тогда она нас удивила, всецело посвятив себя обществу трезвости. Она занималась этим всю оставшуюся жизнь. Исколесила Новую Англию с лекциями о вреде алкоголя. Мы с Ханной втайне подозревали, что она так любила свою благотворительную деятельность, потому что та давала ей предлог уезжать из дома, путешествовать и жить одной в гостиницах. Агнес снова чувствовала вкус независимости и откладывала немного денег на крайний случай.

За эти годы мы с Ханной часто переживали из-за денег, но справлялись. Брали штопку и стирку, пряли, делали свечи из восковницы и продавали в городе. Ханна получала пенсию из фонда для вдов погибших моряков. Эти средства поддерживали нас, но их не хватало. Иногда мы сдавали пару комнат: содержание такого большого дома обходилось недешево.

Мы часто говорили, что надо бы переехать в жилище поменьше и ближе к городу. Наш особняк отнимал слишком много сил. Он был слишком огромным. Но мы так и не уехали. Сэмюэль построил этот дом для Ханны, и она не хотела уезжать. А мне казалось, что дело не в Сэмюэле, что она руководствуется куда более эгоистичными мотивами: здесь были похоронены ее дети, она не желала их покидать. Ханна часто бывала на кладбище, сидела возле надгробий и шепталась с детьми. А может, с Сэмюэлем, но я предпочитала думать, что с малышами.

Сестра беспокоилась о моем будущем. Ей казалось, я слишком долго служу в одной семье и в этой работе нет для меня никаких преимуществ. Одно дело работать на Ханну, писала она, но зачем я беру на себя дополнительные обязанности и помогаю хозяйке сводить концы с концами? Если Ханна в итоге уволит меня, что я получу за долгие годы труда? У меня не было своего дома. Я не научилась ремеслу.

Я же волновалась за Эмили не меньше, чем она за меня. К тому времени начался закат шейкерских общин. Движение образовалось во время первой американской войны, а вторая война, похоже, положила ему конец. В стране назревали большие перемены. Ремесленное производство шейкеров не могло сравниться с массовым. Общине не удавалось удержать молодежь, стремившуюся к лучшей и более увлекательной жизни вдали от дома. В последующие тридцать лет все без исключения дети, воспитанные в Общине Субботнего озера – а их было более сотни, – покинули ее после достижения совершеннолетия.

Шейкеры хорошо подготовили меня к жизни, которую я теперь вела. У меня не было имущества; я не имела законных родственников. Но у меня была семья. Я познала главное богатство мира. Я вспоминала девушек из шляпной мастерской в Портленде, где мы познакомились с Агнес. Те вечно рассуждали о том, «как положено», и разочаровывались, если кто-то поступал как «не положено». Если жених медлил и не делал предложение, с ним следовало расстаться, несмотря на чувства. У меня же никогда не было представления о том, «как положено». Поэтому я могла жить так, как считала нужным, по-настоящему свободной.

Со временем в памяти остается лишь самое плохое и самое хорошее. Помню, как мы с Ханной и детьми катались на коньках на замерзшем пруду в миле от дома, где теперь находится поле для гольфа. Помню свою первую рождественскую елку: ее поставили в гостиной у окна, я сидела на подоконнике, взяв Джеймса на колени, и мы оба с восторгом на нее глазели. Дни рождения с тортом и мороженым, прогулки с Ханной в сумерках и наши руки, то и дело будто случайно соприкасавшиеся.

Я сожалею лишь о сложностях, которые мы себе создали. О глупостях, из-за которых переживали. Мы не знали, что нам отведено катастрофически мало времени. Намного меньше, чем я думала. Со дня нашей встречи до дня моей смерти прошло всего семнадцать лет. Один миг. Песчинка.

«Работай так, будто тебе осталось жить тысячу лет, и так, будто день твоей смерти наступит завтра».

Когда я жила у шейкеров, эти слова матушки Анны повторяли каждый день, но тогда я не понимала их смысл. Теперь они звучат в моем сердце. Матушка Анна прожила всего на десять лет больше моего, но сумела затронуть жизни многих. Некоторые живут вдвое дольше и не оставляют после себя никакого следа.

Мне было тридцать восемь лет, я затевала очередную генеральную уборку по весне, и тут меня одолела чахотка. Такова жизнь: планы, планы, планы, а потом все вдруг обрывается, и ты паришь под потолком спальни и смотришь вниз на свое тело на кровати. Я с потрясением все осознала, и в этот миг вошла Агнес. Она подошла к кровати, заплакала, коснулась моей щеки и достала из кармана маленькие ножницы. Отрезала локон моих волос. Сейчас эти волосы в кольце, которое Агнес подарила Ханне вскоре после моей смерти; на нем гравировка с надписью: «Мы еще встретимся».

Ханна носила кольцо много лет, но в конце концов вид его стал слишком ее печалить, и она убрала его в ящик с памятными вещами, где лежали письма от брата, амбротип, на котором фотограф запечатлел их с Сэмюэлем, и шляпка, которую я для нее сделала, ее любимая и уже истрепавшаяся. Она поставила ящик в мою старую комнату, надеясь когда-нибудь рассказать о нем детям, но так и не стала. В какой-то момент она захотела обо мне забыть и велела Джеймсу заклеить дверь обоями и покрасить стену, чтобы каморку никто не обнаружил.

Ханна похоронила меня на семейном кладбище. Она не могла заказать мне такое же надгробие, как у Сэмюэля, – это было просто немыслимо. Нанимать камнетеса, платить ему, идти к пастору и просить его одобрить надпись для простой служанки, какой я являлась в глазах всего мира, – это вызвало бы слишком много вопросов.

Я это предвидела и заранее сказала