Читать книгу - "Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов"

один едет на машине домой, впереди – тысяча километров. Впервые едет не с воодушевлением и в предвкушении радостных встреч с родными, а с как будто застывшими мыслями и замирающим сердцем. Вдобавок нет рядом Наргизы, на заднем сиденье нет щебечущих, то над чем-то смеющихся, то не поделивших что-то переругивающихся дочерей.

Назир ехал, мысленно разговаривая с отцом. Привыкший все свои поступки и действия мысленно сверять с ним, а когда необходимо, и советоваться, он не мог представить, как же они будут без него? Отец был для Назира незыблемым авторитетом с самого детства. Мама рассказывала, как Назир начал ходить. Это было в Худайбердино. До этого случая он ползал, кое-как ковылял, держась за края кровати, и все никак не мог полноценно зашагать. Как-то вечером родители пришли из гостей, отец был сильно перебравшим и с ходу упал на пол. И все просил у мамы воды. Мама, злая на него, не захотела пьяному прислуживать. Налив в кружку воды, подала ее Назиру и скомандовала: «На, отнеси папе!» Маленький Назир взял эту кружку и… пошел. Медленно, шаг за шагом подошел к отцу, присел, поставил кружку рядом с ним, встал и обратно к маме. И с тех пор стал уверенно ходить.

Отец никогда не читал им, своим детям, нотаций, никогда не ругал: было некогда. Он все время что-то мастерил, придумывал и этим учил их – все уметь делать своими руками, не бояться браться за любое дело. Бабушка Зухра всегда говорила, что у башкир принято так – мужчина должен владеть семьюдесятью ремеслами. И отец, видимо, хорошо усвоил ее наставление. Заходя в дома соседей по деревне, Назир удивлялся простоте, неухоженности и необустроенности их быта: хозяева не умели мастерить, как отец, и не хотели ничего делать.

Даже путь к изобразительному искусству для Назира начался с отцовских картин. Вернее, не картин, а копий картин и попыток отца изобразить уральскую природу. Тогда в Худайбердино, где не было света и лишь раз в месяц они могли посмотреть кино в школьном зале, его работы для всех казались вершиной искусства.

Назир помнил, как отец натягивал ткань на подрамник размером с простынь, грунтовал ее в один слой жидким столярным клеем, по клеткам переносил на этот «холст» рисунок и создавал картины. И писал-то он это все не только ради своего удовольствия, но и для заработка. В то время в магазинах не было подобных товаров, и жители деревни и округи заказывали ему эти творения как подарки на новоселья, юбилеи и свадьбы.

С рождения Назир видел очередное полотно на подрамнике, прислоненное к стене, поставленное на две табуретки, множество тюбиков с масляными красками, палитру, самодельные кисти в банке с водой, бутылки с олифой. Помнил запах красок и ритмичные удары кисти по звонкой, туго натянутой проклеенной ткани. Ему было интересно наблюдать, как серая плоскость постепенно заполняется большими цветными пятнами, как вырисовываются небо, деревья, а потом и все мелкие детали. Сняв свое произведение с подрамника, отец скручивал его в рулон и в таком виде отдавал заказчику. Впоследствии Назир часто видел в домах односельчан эти работы и очень гордился, что их нарисовал отец и что он был свидетелем этого волшебства.

Чуть позже, видя интерес Назира к этому процессу, отец стал доверять и ему раскрашивание небольших участков. Намешивал на палитре нужный цвет и показывал – раскрасить от сих до сих. Так он впервые стал орудовать кистью, преодолевая сопротивление полотна и краски, – краска не слушалась, ложилась неровно, быстро заканчивалась, и ему очень трудно было добиваться такого сходства с оригиналом, как у отца. Но все же эти уроки не проходили даром, и все соседи, друзья и одноклассники уже считали Назира тоже художником. Когда встал вопрос о выборе профессии и был дан толчок учителями, рассказавшими о факультете для художников-педагогов, у него никаких сомнений и не было.

Отец от души радовался его первым этюдам, ведь сын уже писал – плохо или хорошо, но как нужно, как их учили. И Назир видел, как грустно отцу оттого, что он в свое время не смог пройти такую школу. Когда они с Наргизой решили пожениться и он попросил у отца разрешения на свадьбу, тот сказал: «Хорошо, сынок. Я верю тебе, ты не ошибешься». И эти его простые слова стали для Назира на всю жизнь основой: «Папа мне доверяет, и я не должен его подводить».

Назир помнил, как зимой в самый трудный год безденежья и дефицита всех товаров отец приехал к ним с полным баулом подарков – одеждой, обувью для них и детей. Он всегда любил возиться с детьми, вот и в этот приезд так «мучил» младшую, что она, хохоча, кричала ему: «Пап, скажи своему папе!»

В послеобеденное время, когда на факультете почти никого не осталось, Назир повел отца к себе на работу. Редкие встречные коллеги и студенты тепло приветствовали его. Он шел по коридору, увешанному работами студентов, внимательно разглядывая каждую. Назир усадил его за свой рабочий стол заведующего кафедрой, а сам ушел решать свои вопросы. Отец сидел, разглядывая и перебирая бумаги, им составленные и подписанные, информационные кафедральные стенды, и в его глазах горел огонек одобрения и гордости. Когда уже все ушли, Назир достал из сейфа начатую бутылку коньяка, разлил. И тогда отец, расчувствовавшись, сказал:

– Сынок, я всегда переживал, что ты оказался на чужбине, совсем один, а я толком не смог тебе ничем помочь. Но пожил в твоей трехкомнатной добротной квартире – хорошее у тебя жилье. Килен[28] молодец. Я с самого начала видел, что она настоящая, все понимающая, все умеющая жена, уважительная, добрая, тебя и дочерей любит. И снова во всем этом убедился – ни разу не видел ее с насупленными бровями, с недовольством в твой адрес, всегда ровная и спокойная. И работа у тебя достойная, хорошо учите своих студентов, мне очень понравились их рисунки. Всего ты сам добился, горжусь тобой, сынок… Все думал, что надо бы вам в Башкирию перебираться, как бы это сделать… А теперь вижу – все у тебя здесь хорошо и дома, и на работе. Друзья, коллеги, родные снохи хорошие. Что ж, пройдут эти трудные времена, все образуется, живи и работай здесь. Я уеду со спокойной душой…

Переночевав в Белорецке у сестры Лилии, Назир утром поехал в Зигазу. Сто километров, полдороги асфальт, а вторая половина – каменистая грунтовка, на которой потряхивает на ухабах. Все время приходится то тормозить, то изворачиваться