Читать книгу - "Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов"

их беседу. – И там, как под лупой, были видны все огрехи состояния страны. Все было формально, условно. Везде висели плакаты, кричащие о достижениях социализма и с призывами строить коммунизм. Но никто уже в это не верил, все только посмеивались, делали вид, что верят, и жили своей жизнью. У проходной в нашу часть толпились городские девицы. Они для меня стали выражением той скукоты, которая царила везде. Их поведение было как протест против везде насаждаемой культуры чистоты, непорочности. Меня в армии агитировали в партию. Я наотрез отказался. Я видел, что там в основном двуличные карьеристы.

– Так-то оно так, сынок. Но не все были карьеристами… Это там, в верхах. А мы, простые коммунисты… Но… Да ладно… Теперь ничего не исправишь. Но запомни, сынок, пройдет лет двадцать-тридцать – попомни мое слово, нас уже не будет, и я, к сожалению, не увижу этого, – но вы с добром вспомните советское время. Несмотря на все перегибы, на ошибки правителей, у нас было одно – во главе всегда стоял человек, забота о нем. А сейчас где он – человек? Нет его! Все только делается за деньги и ради денег. Вот ты говоришь: новые люди построят новые предприятия. Да, построят. И дай бог, они будут лучше. Но они-то будут строить для себя, для своей выгоды. А народ, работающий на хозяина, будет копейки получать. Там, где большие деньги, никогда не будет справедливости. С годами все больше и больше будет разрастаться пропасть между бедными и богатыми. Сейчас еще ничего, еще держимся на старом, но это все пройдет. Вот ты, наверное, получил квартиру с работы бесплатно. А твои дети? Они будут вынуждены покупать и семь потов проливать, чтобы заплатить за жилье. А их ровесники – сынки богатеев – будут за день просаживать стоимость этой квартиры. Вот такая жизнь вас ожидает…

2

Все происшедшие в стране перемены коснулись и окружения Забиры. Ей во всем этом почувствовалось дыхание конца тридцатых, начало войны и их жизнь в глухих уголках Курганщины, когда они были бесправными и боялись быть уличенными. Как тогда, в тридцать седьмом, ее лишили опоры, арестовав отца, так и сейчас вся страна теряла суть своего существования. Перемены пугали, беспокоили, вводили в замешательство. То, что раньше считалось аморальным, бесстыдным, теперь откровенно лезло из всех газет, журналов и с экранов телевизоров.

Все семьи родни так или иначе пострадали от сокращений, от развала предприятий, от отсутствия перспектив. Если раньше можно было планировать будущее детей – куда пойдут учиться, где будут работать, как получат квартиры, то теперь эта неясность вводила всех в уныние. Одни, не совсем чистые на руку, быстро богатели, их терроризировали бандиты. На этом фоне обнищание других, некогда честных и бескорыстных работников, наводило ужас и неприятие. И еще – больно по всем ударил развал родного Советского Союза. Дружно до сих пор жившие казахстанцы, особенно приезжие со всех уголков Союза и считавшие себя полноправными гражданами союзной республики, почувствовали себя обделенными и преданными. Между людьми пробежал холодок, разгоняемый националистами. Больно ударило по всем введение национальной валюты и при этом потеря всех советских накоплений.

Все семьи в эти трудные времена старались держаться вместе, помогать друг другу, и только Мурат, старший брат Наргизы, так и жил своей благополучной жизнью. Вот и сейчас на своей бордово-красной «Ладе» нервно и невнимательно рулил по степной извилистой дороге с дачи в город, чертыхаясь от того, что за выходные не сделал и половины запланированных работ. Клял себя и братьев, так и не отозвавшихся на его просьбу приехать и помочь в обустройстве новой дачи. Это была уже не первая построенная им дача. Последнюю, самую лучшую и для него дорогую, да и трехкомнатную квартиру, он оставил Заре – лишь бы отвязалась, лишь бы больше не доставала своими вечными упреками.

А без дачи он не мог. Это и отдушина от работы с бесконечными механизмами, станками, запахом железных стружек, технических масел и смазок. Здесь он отдыхал и от работы, и от семьи. Да и что греха таить – это было местом, куда он мог завалиться с друзьями или встретиться с очередной пассией. Зара приезжала сюда редко, не любила копошиться в земле. Приезжала, чтобы вдохнуть свежего воздуха и позагорать на лежаке. Все здесь сажал, пропалывал, поливал и собирал урожай сам Мурат. Все заготовки, соленья, салаты закатывал тоже сам. Потому как уж очень он любил вкусно поесть, был гурманом.

С какой стороны это ему передалось? Со стороны отца – от самого богатого рода прадеда Макыша? Они были потомками Толеке, совершившего хадж. Но в Мурате с техническим образованием, с советским воспитанием, в бывшем пионере, комсомольце, а ныне в коммунисте не было и следа от религиозности предков. Разве что только страстью к щегольству он на них похож? Любил покупать и одеваться во всех случаях в дорогие и дефицитные одежды. Дом тоже обустраивал дорогой мебелью, богатыми коврами. Книжные полки в его комнате были до отказа забиты редкими книгами, собраниями, антологиями по дефицитной в то время подписке.

Внешне он был похож на Забиру. Может, тогда в его генах больше от клана Торе, от прапрадеда Жумабая – султана кустанайских земель? Да, они стремились к знаниям. Как потомки Чингисхана, умели повелевать. Вот и Мурату на работе все беспрекословно подчинялись, боялись его сурового взгляда и осуждения за неповиновение.

Закончилась пыльная грунтовая дорога, и «Лада» выехала на асфальт. Вдали завиднелся город, окруженный рыжими, коричневыми, охристо-желтыми бокситовыми отвалами. Там и сям виднелись стрелы шагающих экскаваторов, которые его выездным бригадам часто приходилось чинить. Справа за железнодорожным полотном высились корпуса его и других смежных цехов. Завтра на работу. Но с этой перестройкой, ускорением все поменялось и на работе. Не стало того железного порядка, к которому он привык. Гласность развязала языки многим бестолковым горлопанам. Поэтому и не было того прежнего настроя.

В отношениях с родными не все клеилось. Вспомнив казахскую поговорку – «Сторониться своих – стать посмешищем для чужих», Мурат хотел стать полностью своим для них, но так и не мог понять: почему его родственники так до конца, с душой и не приняли его? Давно они расстались с Зарой, которая всегда стояла между ними. Давно он стал часто заезжать к матери и сестричкам, но холод и отстраненность чувствовался в этих, уже ставших нередкими, встречах. И тогда он понял истинность и этой поговорки: «Скотина ищет свой хлев, джигит – свою родню». Вот и он