Читать книгу - "Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп"

И она, подобрав шлейф амазонки и взяв с подоконника оставленный там хлыстик, собралась уйти.

– Погодите минутку, Александрина, – сказал Кросби. – Я несчастен, и вам не следует говорить слов, которые усугубляют мою печаль.

– Отчего же вы несчастны?

– Оттого, что… я скажу прямо сейчас, если могу быть уверен, что я говорю это вам, а не всему дому.

– Разумеется, я ничего не скажу другим. По-вашему, я не умею хранить тайн?

– Оттого, что я обещал жениться на одной, а люблю другую. Теперь я сказал вам все, и если вы еще раз повторите, что я сражаюсь под ложным флагом, я немедленно покину замок.

– Мистер Кросби!

– Теперь вы знаете все и можете понять, счастлив ли я. Кажется, вы сказали, что пора переодеваться к обеду, – идем?

И они без дальнейших слов разошлись по своим комнатам.

Кросби, оставшись один, опустился в кресло и попытался заставить себя думать о том, как быть дальше. Не следует полагать, будто признание вырвалось у него под влиянием минуты, исключительно от затруднительности положения. Атмосфера замка Де Курси действовала на него всю последнюю неделю. И каждое услышанное слово, каждое слово, которое он сам произнес, разрушало в нем все искреннее и доброе, усиливало все эгоистичное и фальшивое. За эту неделю Кросби десятки раз мысленно говорил, что не будет счастлив с Лили Дейл и не сделает ее счастливой. А затем он прибег к старой софистике, убеждая себя, что желаемый путь и есть правильный. Что лучше для Лили – если он ее бросит или если женится на ней вопреки велению сердца? А если он не любит ее по-настоящему, разве жениться на ней – не худшее преступление? Кросби укорял себя, что любви такой чистой девушки ему для счастья недостаточно. Однако то был факт, с которым он не находил силы спорить. Если бы можно было полным самопожертвованием сделать счастливой Лили, он не колебался бы и секунды. Но правильно ли жертвовать и ею, и собой?

Кросби обдумывал это все, пока почти не убедил себя, что его долг – разорвать помолвку с Лили. И еще он почти убедил себя, что женитьба на дочери рода Де Курси удовлетворит его честолюбие и поможет ему пробиться в жизни. Что леди Александрина ответит ему согласием, Кросби не сомневался – надо лишь, чтобы она простила ему помолвку с мисс Дейл. Он еще не знал, как легко женщина извиняет подобный грех, если в итоге победа достанется ей самой.

И еще одно обстоятельство укрепляло Кросби в нынешнем намерении, хотя должно было бы склонять в другую сторону. Он побоялся сразу жениться на Лили Дейл из-за своего малого дохода. Теперь появилась надежда, что доход этот значительно вырастет. Один из уполномоченных его комитета ушел на должность с еще более высокими полномочиями, и все знали, что вакансию займет нынешний секретарь правления. Тут сомнений не было. Однако кто станет новым секретарем? Кросби получил два или три письма, намекавшие, что его шансы заполучить это место довольно велики. В таком случае его доход вырос бы с семисот до тысячи двухсот фунтов, а сам он вознесся бы на недосягаемую высоту. Друг Кросби, нынешний секретарь, заверил его, что соперников не будет. Разве такая удача не убирала все нынешние препятствия к браку с Лили Дейл? Увы, Кросби смотрел на дело совершенно иначе! Не поможет ли ему графиня получить желанное кресло? И если ему уготованы все блага мира – должности секретаря, уполномоченного, председателя и так далее, – не лучше ли пробиваться наверх с помощью связей?

Таковы были мысли Кросби перед обедом. С приезда в замок Курси он дважды писал Лили Дейл. Его первое письмо читатель уже видел. Второе было написано примерно в том же тоне, хотя Лили смутно ощутила, что оно не так прекрасно, как первое. В выражениях любви недостатка не было, однако им недоставало сердечности. Что-то в них сквозило лицемерное, хотя формально они были безупречны. Редкий лжец умеет лгать с полной гладкостью и самоуверенностью истины, и Кросби еще не достиг в своих пороках такого совершенства. Он ничего не сказал Лили о надежде на продвижение по службе, но вновь упомянул о своей светской суетности – признал, что получает недостойное удовольствие от мишурного блеска замка Курси. На самом деле он мостил дорогу к тому, что почти решился сделать. И теперь, после разговора с леди Александриной, Кросби не мог не признать, что жребий брошен.

И в этом сознании была даже некоторая приятность. Вскоре после объяснения в Оллингтоне Кросби начал чувствовать, что собственной рукой перерезал себе горло. Покуда Лили была рядом, он верил, что сможет жить с перерезанным горлом, но, оставшись один, тут же вновь обвинял себя в самоубийстве. Таковы были его настроения в Оллингтоне, а за время в замке Курси они значительно укрепились. Однако он не убил себя до конца и теперь начал думать, что еще может спастись. Едва ли надо говорить, что торжества Кросби не чувствовал. Даже не будь на его пути существенных затруднений – дяди, кузена и матери, чей гнев ему придется снести, даже если бы перед его глазами не стояло бледное личико, более красноречивое в своем молчании, чем дядя, кузен и мать с любыми яростными упреками, – Кросби не был вполне бессердечен. Как сообщить обо всем девушке, которая так его любит – любит настолько, что, как он сам чувствовал, эта любовь, на счастье или на беду, определит всю ее будущую жизнь? «Я недостоин Лили и прямо ей это скажу», – говорил себе он. Сколько негодяев пытались успокоить совесть подобным лицемерным смирением? Однако сейчас, вставая с кресла, чтобы приступить к туалету, Кросби сознавал, что жребий брошен и он может говорить леди Александрине, что пожелает. «Другие проходили прежде через тот же огонь, – убеждал он себя, спускаясь по лестнице, – и вышли без ущерба». И Кросби стал припоминать всеми уважаемых людей, за которыми, по слухам, числился тот же грешок молодости.

В вестибюле он нагнал леди Джулию Де Гест и вынужден был открыть ей дверь в гостиную. Тут ему вспомнилось, что она прошла через бильярдную, когда они с леди Александриной стояли в эркере. Тогда он не придал этому значения, и сейчас, придерживая дверь, произнес какие-то ничего не значащие слова.

Однако леди Джулия была женщина в некотором смысле строгая и не лишенная известного мужества. Она не признавала Лили родственницей и тем не менее сочувствовала ей почти с любовью. Каждый день она