Читать книгу - "Пока, до завтра! - William Maxwell"

но так и не смогла мне объяснить, в чем дело. Может, она чувствовала, что я наполовину на ее стороне, а все остальные, почти без исключения, – нет? Она поступила правильно и даже ни на секунду не задумалась над тем, что эти двое – люди из почтенных семейств, а она – соломенная вдова, вынужденная растить двоих маленьких детей и к тому же не местная. В общем-то, она могла даже и не знать, кто тут к какой семье принадлежит. Я пожалел ее – как всегда жалел тех, кто плачет. И предал собственного отца: стоял там и слушал все, что она о нем говорила. И испытывал чувство неловкости оттого, что вокруг него разыгрался скандал.

Одним из лучших отцовских качеств мама считала его прирожденные способности к музыке. В надежде, что его талант мог передаться по наследству, она договорилась с монахиней, преподававшей музыку в католической школе, об уроках фортепиано для моего старшего брата. Когда мне исполнилось шесть, я тоже отправился вместе с ним в дом, где жили монахини, – на свой первый урок музыки. Сестра Мэри Анис показала мне, как ставить руки на клавиатуру, но тут я взглянул на ее зубы – кривые, как у ведьмы, – и разрыдался. Она велела брату привести меня снова, когда мне исполнится семь, – к тому времени она обзавелась искусственными зубами, они кривыми не были, и я мог смотреть на нее спокойно. Способностей к музыке у меня не обнаружилось, и заниматься я не любил. А вот что мне нравилось, так это биографии композиторов, которые мне выдавали по одной за урок в виде разрозненных страниц напечатанного материала, которые полагалось сгибать и прошивать по линии сгиба, и еще я получил перфорированный лист с иллюстрациями, чтобы вклеивать в нужные места биографий. В первой из таких книжек я прочел о том, как злой старший брат Иоганна Себастьяна Баха завидовал его таланту и не подпускал к нотам, по которым тому хотелось играть, поэтому Бах вставал по ночам и переписывал ноты при свете луны, что было губительно для его зрения. Я привязался к затюканному Иоганну Себастьяну Баху, а после него – к Генделю и его «Музыке на воде», а также к Гайдну, Моцарту, Бетховену, Шуберту, Шуману, Мендельсону, операм Вагнера и вообще ко всей классической музыке. Играть я от этого лучше не стал. «Да нет же! – кричала из соседней комнаты мама, когда я занимался дома. – Ми бемоль, а не просто ми!» Тогда я вставал с крутящегося табурета и шел взглянуть на часы в прихожей.

На пианино в гостиной стоял маленький патефон, после ужина отец по два или три раза прослушивал новую пластинку, чтобы разобраться, какие там аккорды, и все – уже мог играть. Он исполнял регтаймы и песни из мюзиклов той эпохи. У него была прекрасная манера игры, люди обожали его слушать. Как-то он сел рядом со мной за инструмент и попытался научить играть на слух. Я не понял ни слова из того, что он говорил.

Ему не доставляло удовольствия слушать, с какими мучениями я пробираюсь сквозь «Молитву пастушка», к тому же он хотел, чтобы я полюбил ту музыку, которая нравилась ему, поэтому, когда мне исполнилось двенадцать, он, не спросив, хочу ли я этого, забрал меня от сестры Мэри Анис, Баха, Генделя и Гайдна и нашел для меня новую учительницу – молодую замужнюю женщину, которая играла на органе в католической церкви и была ближайшей подругой моей мачехи. Пьеса, которую она, по рекомендации отца, дала мне разучивать, называлась «Бледно-голубое платье». Учительница мне понравилась, но во мне развилась глубокая неприязнь к этой бессмысленной песенке, потому что я неделю за неделей играл только ее, и ничего больше. Никакого прогресса я не демонстрировал. Так я нашел способ хоть в чем-то противостоять отцу, не выказывая при этом видимого непослушания.

То ли потому, что еще не был окончен траур, который тогда полагалось соблюдать примерно три года, то ли потому, что пошли разговоры, но отец и мачеха не спешили. Она ненадолго уехала в Калифорнию, и, когда я приходил на занятия музыкой, учительница вручала мне толстый конверт, который ей присылали по почте в другом конверте, адресованном на ее имя. Никто не объяснил мне, что это делалось для того, чтобы наша экономка не распечатывала конверты над паром и не читала письма от мачехи; вместо этого все вели себя так, будто на свете нет ничего более естественного, чем двенадцатилетний мальчик, который носит домой отцу любовные письма.

Жизнь так странна потому, что у людей часто просто нет выбора, но в данном случае, думаю, в дело вмешался вопрос удобства: ведь отец запросто мог арендовать ячейку на почте. Может, его останавливало то, что, заметь его кто-нибудь входящим и выходящим из почтового отделения и вынимающим из ячейки письма, люди бы очень скоро обо всем догадались. Получается, у него тоже не было выбора – ни тут, ни в отношении продажи дома, в котором столь многое было связано с мамой. Всего через две или три недели после того, как отец разместил объявление, дом купил человек, который устал от сельской жизни и захотел перебраться в город. Однажды, пока я был в школе, приехали грузчики, и вся мебель, какую отец не сумел продать или отдать, очутилась в доме гораздо меньшего размера, который он арендовал на немощеной улице в самом отдаленном районе.

Из школы я сразу отправился в это новое жилище. Став взрослым, я не раз стоял и смотрел на наш старый дом, но внутри не был с того самого дня, когда столько вещей, которые я до сих пор помню и которые мне бы хотелось снова собрать в одном месте, бесследно исчезли: викторианские ореховые диваны и кресла, у которых мои пальцы бессознательно обводили каждый выступ и завиток, столы красного дерева, потертые восточные ковры, зеркала в золоченых рамах, картины, большие квадратные книги, полные фотографий, которые я знал наизусть. Не пропади они тогда, пропали бы при каком-нибудь другом случае, ведь жизнь, как замечает где-то Ортега-и-Гассет, сама по себе – вечное кораблекрушение.

Двора на нашем новом месте жительства толком не было, ступеньки крыльца начинались в десяти футах от тротуара, и наш дом представлял собой точную копию соседнего. Укусы, будившие меня по ночам, оказались все-таки клопами, таящимися под отставшим углом обоев, и специально вызванный морильщик нас от них избавил. Вероятно, отец решил, что, раз мы здесь надолго не задержимся, не так уж и важно, что это за дом. А может, в тот момент