Читать книгу - "Граница - Виталий Леонидович Волков"

о пуленепробиваемый лед. Мужчина даже потер ладонью ушибленную часть головы. Тот самый убийственный жест, действующий, как противозачаточное средство? Виктор совсем не глуп, и, заглянув за холодное стекло, «ближним умом» он знает, что лучше ему не продолжать делиться своим «ластом», как говорят в этих местах, или «грузить», как выражаются в родном краю. Зато другим, «дальним умом», сплетённым из нитей прозорливости и фатализма, Виктор уже знал, что продолжить можно, потому что уже все равно. Красивая кельнка для него потеряна. И тогда он спросил:

– А я? Такие как я тогда вообще не мужчины? Я уже давно не стремлюсь ничего доводить до конца! Куда мне тут до Оливера Дитриха!

Женщина коротко задумалась, сощурив один глаз, прицелилась и выстрелила.

– Если это так, если Вы сами себя довели до такого положения, так распустились, то Вы не мужчина. Но Вы выросли в другой культуре, пережили диктатуру, поэтому Вы заслуживаете сочувствия.

«Боже мой, неужели она со мной в кино из сочувствия?», – током ударило в мозгу. Или это так тонко шутит фрау Шпеер, пользуясь его отчаянно открытой позицией?

– А «оссис» из ГДР тоже заслуживают сочувствия? Если бы Оливер был из Лейпцига или Геры, ты бы ему дала шанс на прощение?

Фрау Шпеер вновь задумалась. На этот раз вопрос поставил ее перед выбором, взгляд устремился сквозь стекло в небо, на котором засветились первые звездочки, мозг принялся перебирать варианты. Наконец, она нашла верный ответ.

– Если бы он бежал из ГДР сюда, тогда да. Он мог бы рассчитывать на бонус сочувствия. Сочувствие – это совсем не то же, что прощение. Но это спекуляция ни на чем, он же не из Геры, он из Дюссельдорфа. Из самого чопорного города западной Германии.

– То есть, я еще пользуюсь бонусом, а он совершенно не заслуживает прощения? Мне кажется, тут что-то не так. Тут что-то даже наоборот! Хотя бы по числу вылеченных зубов доктор Дитрих заслуживает в Ваших прекрасных глазах индульгенции!

Последние слова Виктор выговорил с улыбкой, и ее теплому дуновению надлежало завершить их спор, растопить стекло и дать шанс приятному совместному вечеру. Пусть будет только вечер. Ведь в его планы совершенно не входило ломать копья из-за Дитриха… И того, что произошло вслед за этим, он, даже предвидя, что кроме кино ничего не случится, все-таки не ожидал и никак не желал. Взгляд фрау Шпеер налился свинцом, а в чертах лица исчезли округлости, обнажив решительную и устойчивую, дискретную костную породу. Виктор как завороженный наблюдал, как женщина напротив него медленно, не пугая резким жестом, подняла свое крупное тело, и нависла над ним.

До его ушей с высоты донеслись чеканные слова приговора. Последним в их череде прозвучало знаменитое «nicht», отрицающее все их короткое прошлое, настоящее и будущее. Поставив окончательную точку, женщина развернулась и ушла, а Виктор еще долго оставался сидеть, пережевывая услышанное, а потом поплелся в направлении дома. Но и дома, в квартире, где еще пахло свежей краской, ему не пришло полное понимание того, за что его отрезали, как горбушку хлеба широким острым столовым ножиком. Все-таки что он такое ей сделал, этой фрау Шпеер, чем так задел ее просьбой – не требованием, а просьбой – проявить милость? Так задел, чтобы бесповоротно и строго отстранить от себя? Не от тела, а от всей себя, от себя как от женщины, от себя как от кельнки, от себя как от немки? От себя, как от Германии? Чем он подорвал «основу»? Почему он оказался и в ее глазах опасен? Потому что не уверен в наличии стороны добра и стороны зла? Потому, что распространяет ложную человечность? Или потому, что инертен, как аргон? Как «химический мертвец»? Или потому, что не обладает «культурным кодом»? Есть такой код. Без него как распознать подвох, когда о случившемся с Оливером рассказано с таким, кажется, сочувствием? Когда сама рассказчица перечислила смягчающие обстоятельства, когда ею добровольно упомянута передача WDR, и пламенная благодарность будущей предательницы! Виктор не глуп, но в мозгу не укладывается, как может перечисление не вылиться в понимание? Хотя бы в понимание? Потому, что в его геометрии понимание уже конгруэнтно принятию и подобно сочувствию. Но почему сквозь ее мраморный лоб они проходят параллельными линиями, которые не пересекаются в границе горизонта?

Дома, в новой квартире, Виктору смертельно захотелось закурить. Было время, когда он курил. Курил табак. Раскуривал трубку. «Философской понюшкой» он назвал привычку, утвердившуюся в раннем еще студенчестве. Только он начисто отказался от табака после смерти жены. Жену молча унес и проглотил Иртыш, пока он пыхал трубочкой у костра, погруженный в созерцание космоса. Даже волоса на память не оставила ему вода сибирская. Тяжелая, но быстрая вода. Как жизнь, несущаяся в не-жизнь. А жизнь бывает легкой? А долгой? Воспоминание о короткой и последней семейной жизни, насыщенной, как глоток портвейна, давно уже не тревожило его ума, и вот воскресло. Нет, в тот вечер он не то чтобы устремился в прошлое. Напротив, он уселся в кресло напротив окна и долго вглядывался в небо. В нем мерцал красный фонарик на верхушке телебашни. Время от времени к нему приближались и затем удалялись другие крохотные светлячки. Они были то зелеными, то синими. Это самолеты, взлетающие и садящие в боннском аэропорте. А еще черное небо снизу поддавливала городская зорька. Вид неба не успокоил его. В зубе, бывает, боль открывается мгновенно, от случайного прикосновения холода. Так же и душа. Мерцание фонаря в вышине разбудило обиду. Отчего так обидно, хотя не на что обижаться? Кто ты, в самом деле, такой, что ждешь признания своего закона в чужом монастыре? Чем ты отличаешься от Черного человека? Да, ты отличаешься, но в худшую сторону. Тот входит в чужой монастырь с открытым забралом, и объявляет войну закону, царящему там. Он так и говорит: закон ваш гнусный, я принес вам волю. Божью волю. А ты – не объявляешь войны, ты о войне и не думал. Ты ничего даже не отрицаешь, нет, ты наблюдаешь с иронией. Твои оценки податливы. А податливость противна материи и религии монастыря. И в сильной, самостоятельной немке она пробуждает чувство близкой, но не вполне выявленной опасности. И побуждает к повышенной бдительности. А затем, когда твою суть окончательно распознают, к отвержению. Но что же она бдит? Наверное, если бы ты это знал, если бы ты это действительно почувствовал, то и ты был бы немцем.

Стал бы немцем. А ты – не немец. Оказывается, ты