Читать книгу - "Одиночка - Элис Осман"

перешел в Хиггс. Мы решили устраивать пранки. Да, меня осенила безумная, безумная идея, что эти уморительные выходки смогут сделать твою жизнь ярче. И не только твою.

Так что да, в том, что избили Бена Хоупа, виноват я. Я ужасно злился на него за то, что он сделал с Чарли. Бен это заслужил. Но потом… потом Солитер проник на музыкальный фестиваль. Пострадали люди. Ты пострадала. Все вырвалось из-под контроля. И я ушел. С воскресенья я ничего не делал. Но у блога теперь куча подписчиков. Мы заставили их воспринимать себя всерьез, они возомнили себя анархистами или типа того, со всеми этими плакатами, фейерверками и тупыми слоганами. Не знаю.

Майкл отыскал меня полчаса назад. Я понимаю, ты, скорее всего, меня возненавидишь. Но… да. Он прав. Будет хуже, если я продолжу молчать.

По его щекам бегут слезы, и я не знаю, что делать. Мы как будто вернулись в детство. Снова эти безмолвные слезы.

— Я самый ужасный человек на свете, — говорит Лукас, облокачивается на стол и отворачивается от меня.

— Ну если ты рассчитываешь, что я тебе посочувствую, то это вряд ли, — говорю я.

Потому что он сдался. Лукас сдался. Он позволил глупым, воображаемым чувствам взять контроль над своей жизнью и натворил плохих дел. Очень плохих. Из-за которых случились другие плохие вещи. Потому что так работает мир. Вот почему никогда нельзя позволять чувствам брать верх.

Я злюсь.

Злюсь, потому что Лукас не стал бороться со своими чувствами.

Но это тоже вполне вписывается в логику мира.

Лукас выпрямляется, и я шарахаюсь назад.

— Не подходи ко мне, — предупреждаю я, словно передо мной бешеное животное.

Поверить не могу, что я столько времени была слепа.

Для меня он больше не Лукас Райан.

— Виктория, я увидел тебя в тот день и подумал, что девушка, которую я любил шесть лет, собирается покончить с собой.

— Не прикасайся ко мне. Я сказала, не подходи.

Все врут. Все вокруг ненастоящие. Никому и ничему нельзя доверять. Эмоции — смертельная болезнь человечества. И мы все умрем.

— Послушай, я больше не являюсь частью Солитера…

— Ты выглядел таким стеснительным и безобидным. — Мои мысли несутся стремительным, неуправляемым потоком. Не знаю, почему я говорю то, что говорю. Ведь на самом деле я злюсь не на Лукаса. — Наверное, думал, что ведешь себя как настоящий романтик — ходишь с книгами, одеваешься как хренов хипстер. Почему бы мне в тебя не влюбиться? Но все это было срежиссировано от и до.

Только чему я удивляюсь? Все же так поступают.

И тут я понимаю, как следует поступить мне.

— Что задумал Солитер? Что будет завтра?

Теперь у меня есть возможность им помешать. Чудесный шанс положить конец всей этой боли.

Лукас молчит, и я начинаю кричать:

— Говори! Расскажи немедленно, что они задумали?

— Я точно не знаю, — отвечает Лукас, но мне кажется, он лжет. — Знаю только, что в шесть утра они встречаются в школе.

Значит, я тоже буду там. Завтра в шесть часов утра. Я их остановлю.

— Почему ты раньше мне об этом не сказал? — шепчу я. — Почему ты никому не сказал?

Лукас молчит. Ему нечего ответить.

Печаль обрушивается на меня, как снежная буря.

Я хохочу, как серийный убийца.

Срываюсь с места, бегу и смеюсь. Выбегаю из школы. Бегу по этому мертвому городу. Бегу и думаю, что, может, боль и прекратится, но она продолжит жечь меня изнутри — пока не сожжет дотла.

Глава 14

Пятница выпадает на четвертое февраля. В этот день на Великобританию обрушится сильнейший снегопад с 1963 года. Родится примерно 360 000 человек, 518 400 раз ударит молния. 154 080 человек умрут.

Я тайком ухожу из дома в 5:24. Этой ночью я не смотрела кино — ни один фильм меня не заинтересовал. К тому же собственная комната меня бесит: я сорвала со стен все постеры Солитера, и ковер превратился в луг, усыпанный листами бумаги и стикерами. По сути, я всю ночь тупо просидела на кровати. Сейчас на мне столько одежды, сколько я смогла натянуть поверх школьной формы, я вооружена телефоном, фонариком и нераспечатанной банкой диетического лимонада — не думаю, что руки дойдут его выпить. В голове туман, наверное, потому что я неделю толком не спала. Но это хороший туман, в нем кроется восторг и вера в то, что я неуязвима и непобедима.

Последний пост в блоге появился вчера в восемь вечера.

20:00, 3 февраля

Солитерианцы.

Завтра утром в государственной школе имени Харви Грина Солитер проведет величайшую в своей истории операцию. Мы будем невероятно рады вас видеть. Спасибо за то, что поддерживали нас в этом семестре.

Надеемся, что смогли хоть немного скрасить вашу скучную зиму.

Терпение убивает.

На меня вдруг накатывает острое желание позвонить Бекки.

— …Алло?

По ночам Бекки кладет телефон в режиме вибро возле головы. Я знаю об этом, потому что она рассказывала, как ее будили эсэмэски.

— Бекки. Это Тори.

— Господи. Тори. — Голос у нее полумертвый. — Почему… ты звонишь мне… в пять утра?

— Уже без двадцати шесть.

— Это, конечно, все меняет.

— Разница в сорок минут. За сорок минут можно много чего сделать.

— Просто… скажи… зачем звонишь?..

— Сообщить, что я чувствую себя гораздо лучше.

В трубке тишина. Потом:

— Ну… это хорошо, но…

— Да, знаю. Я чувствую себя намного, намного лучше.

— Но разве тогда ты не должна спать?

— Да, точно, и я обязательно лягу спать, как только кое с чем разберусь. Солитер соберется сегодня утром.

На этот раз Бекки соображает быстрее.

— Погоди-ка. — Она полностью проснулась. — Погоди. Что… Ты где?

Я оглядываюсь по сторонам — до цели осталось всего ничего.

— Иду в школу. А что?

— Господи боже! — В трубке слышится шорох, Бекки, видимо, садится на кровати. — Подруга, ты что, нахрен, творишь?

— Я же сказала…

— ТОРИ! ИДИ ДОМОЙ!

— Домой? — Я смеюсь. — Чтобы что? Снова сидеть и плакать?

— ТЫ С УМА СОШЛА? ВРЕМЯ ПЯТЬ УТРА! ЗАЧЕМ ТЕБЕ ВООБЩЕ ПОНАДОБИЛОСЬ…

Я обрываю смех и нажимаю на красную трубку, потому что от слов Бекки к глазам подступают слезы.

Я торопливо шагаю через город, ноги вязнут в снегу. Я почти уверена, что рано или поздно нога не найдет под снегом опоры и я буду проваливаться в белое месиво до тех пор, пока не исчезну. Если бы не фонари, на улице было бы темно хоть глаз выколи, но фонари заливают снег тусклым желтым светом. И снег приобретает неприятный, почти болезненный вид.

Пятнадцать минут спустя я протискиваюсь